А как в кабину стал забираться, чувствую, все мои запахи перебило духами и слегка женщиной. Ближнюю девчонку прямо ко мне прижало, она уж и так изогнулась. Меня к самой дверке вытолкало. Врубил кое-как первую скорость. Едем потихоньку. Вторую уж никак не врубишь – некуда, всё везде девчонки.
– А откуда вы здесь материализовались? – спрашиваю.
– Из Култы. Со свадьбы. Нас ребята на моторках по озеру привезли. Думали, на автобус, а автобуса нет.
– А где ребята-то?
– Уехали, им на рыбалку надо.
Я вспомнил, что тут в самом деле большое озеро и рыбы много, бывал как-то.
– А сколько по озеру до Култы?
– Пятнадцать километров.
– Далеко. Замёрзли, наверно, девчонки, пока ехали? А?
Притихли чего-то.
– А сколько до Мошкино?
– Сорок пять.
– Далеко.
Тащимся еле-еле. Ну, думаю, опять засну. Мы уж с мужиками так ездили, двумя бригадами. Крайней говорю:
– Перекинь ногу через рычаг скоростей, быстрее поеду.
И тут слышу:
– Остановите машину!
– Чего?
– Остановите машину.
Я остановил. Девки её выпустили, и ни одна ничего, как будто так и надо. Хоть бы одна сказала: останься, пересядь.
Вылезла она, стоит и даже в сторону отвернулась, мне в зеркало заднего вида её видать, как на фотографии.
А в кабине словно не убавилось. И тут девки загалдели, а у меня голова болит, в ней отдаётся, гудит, и словно подшипник на сухое заскрипел – переворот мозгов. Я на девок рявкнул, не знай чего-то. Одна сразу за рычаг ногу. Я раз, раз, юбка задирается, но поехали быстрей. Эти молчат, боятся, что высажу. Но всё равно едем не больно шибко. Довёз, вылезли все:
– Спасибо! Спасибо!
А я из кабины не стал выходить, сижу. А уж темнеет. Развернулся на первом перекрёстке, только в глазах одно мелькнуло – белое бельё на длинной верёвке, трепещется на ветру. И у меня тоже вот так что-то затрепетало в груди. Еду да всё гляжу по сторонам. Думаю, уехала и уж больше не увидать её. И хорошо.
Вдруг фары высветили, платье светится как свечка, и сама даже вроде улыбается. Развернул машину кое-как туда-обратно, бровки захватил. Смотрю, а она выпрямилась и шагает, как солдат. Я подъехал – не садится. Еду рядом на первой передаче. Опять на первой. Она уже идёт спокойно, свет на неё слегка попадает и вокруг насекомых каких-то выхватывает, словно искры. И мне опять кажется – свечка. Идём и едем.
Тут нас легковая машина обогнала и просигналила. Свечка моя вздрогнула, оступилась (там ямка на бровке была). Смотрю – плачет.
Я остановился, вылез. Она посмотрела на меня, на машину и полезла в кабину.
Едем.
– Ты извини, – говорю. – Я ничего плохого не хотел.
– Не надо! Я поняла, что вы хороший человек. – Она помолчала и добавила осторожно, словно стесняясь этих слов: – Я тоже хорошей быть хочу.
И вдруг заплакала:
– Как же я испугалась! Как же я испугалась, когда одна осталась, когда темнеть стало. Спасибо, что приехали!
Я скинул кепку и вытер пот со лба. Говорить больше ничего нельзя было. Скажешь, и разрушится что-то хрупкое. Она попросила остановить метров за двести до дома. Я выключил фары и оставил только габариты. Теперь впереди едва угадывалось её светлое платье, а может, мне казалось. Через несколько минут после того, как свечечки не стало видно вовсе, я снова поехал.
Андрей ехал в поезде, ехал в свою деревню, домой. Во сне, в мечтах, ездил он туда уже много раз. А наяву давно не бывал – жена не пускала: «Что ты, маленький? Жить без своей деревни не можешь!» Иногда он скандалил из-за этого с женой. По телефону брал отгулы у начальника, который был ему другом, хлопал дверью квартиры, спускался в метро и катил на вокзал. Ему казалось, что от него пылает. И, может, поэтому люди немного сторонятся, смотрят настороженно.
У билетной кассы он вдруг остывал, устраивался где-нибудь в зале ожидания на кресло между спящим мужиком в спортивном костюме и женщиной с книжкой. Долго сидел как бы в беспамятстве. Наконец его отпускало. Он шёл в туалет, приводил себя в порядок и ехал домой уставший и умиротворённый, как после удачно проведённого эксперимента в главном боксе лаборатории.
Дома жена словно знала, что он приедет именно сейчас, и на столе ждал ужин. Она вообще как-то очень хорошо умела налаживать быт, и чтобы всё было вовремя и удобно. Дети заняты своими делами, им не до отца. А он сидел перед полной тарелкой и ничего не ел. После каждого такого срыва Андрей говорил жене, что он неправ, а она права, хотя знал, что прав именно он, но всё равно говорил. Жена молчала в ответ и делала вид, что ничего не произошло.
А в этот раз она купила билет сама: «Поезжай, поезжай. Это тебе подарок на сорокалетие». Он долго не верил, что всё получится. Но потом подумал про жену: «Надо ценить». Эту фразу он усвоил ещё в институте и всегда, когда кто-нибудь что-нибудь делал ему, говорил себе: «Надо ценить». Правда, сразу забывал об оказанной услуге или помощи. Зато если помогал сам, то всегда помнил, что ему должны.
