– Я смотрю, жизнь бьёт ключом.
Москву мы уже проехали несколько часов назад.
Станция была небольшая. В темноте накрапывал дождик, поэтому свежо. Проводница сказала мужику, побывавшему на Украине:
– Две минуты стоим только!
А он на перроне в своих шортах и майке делал первую затяжку с блаженным лицом.
На этом дневники Анатолия заканчиваются. И по вполне банальной причине: кончилась тетрадь. Последние строчки выведены на обложке. Хотя, возможно, у него была ещё тетрадь, которую он мне не отдал. Может быть, ему было важно записывать свою жизнь прямо сейчас, выводить на бумаге. А то, что было давно – теряло всякий смысл.
Иногда мне кажется, что никуда он не ездил, шатался всего в нескольких деревнях. Всем надоел. А в его воспалённом мозгу рисовались картины путешествия. Хотя откуда такие подробности, мелкие детали? У меня ещё оставалась пара свободных дней, и я решил заехать к Сивому в шиномонтаж. Мне припомнилось, что у него что-то вроде гостевого дома, где сдаются койки. Переночевать можно вполне сносно. Хотелось узнать: не приезжал ли к ним их долгожданный Анатолий. А днём можно погулять по Степаново, порасспрашивать мужиков, глянуть одним глазом на Бурачиху.
Рейсовый автобус заезжал в Степаново. Из города в свой домик я приехал на такси и не знал этого. Вот так прокатаешься всю жизнь на такси и не будешь ничего знать о каком-нибудь Степаново. А автобус заезжает. Водитель высадил меня прямо около шиномонтажа, а сам порулил в деревню. На доме Сивого, на покрышках, на клумбах – на всём лежала какая-то пыль. Видимо, осень в этом году сухая и дожди никак не соберутся смыть всю эту грязь.
Собака сначала лениво вылезла из будки, но потом я вызвал у неё подозрение, и она зло залаяла, кидаясь и позвенивая цепью. Собака линяла, что делало её страшной. Везде валялись клоки шерсти. Шерсть начёсана на углу будки, застряла в цепи.
Успокаивать собаку вышел сам хозяин. В коротких штанах, в серой заношенной рубахе, галошах и всё той же панаме, что и два года назад. Он, не говоря ни слова, схватился за цепь и потянул собаку к будке, укоротил там цепь за какой-то гвоздь. Я опять невольно удивился ширине спины Сивого и скрывающейся в плечах силе.
– Проходите, проходите, пожалуйста, – открыл он дверь в дом, смотря мне на грудь.
Внутри ничего не изменилось. По стенам картины и охотничьи трофеи. Стол посерёдке, обставленный тяжёлыми стульями. Только всё как-то поблекло, словно на всём тоже, как и на улице, пыль. Может, её и нету, но кажется: проведи пальцем – и на нём пыль останется. Я глянул вбок через плечо Сивого: диджериду на лосиных рогах не было. Наверху в одну из дверей вышла Лидия в светлом платье и стала спускаться по лестнице, вдруг замерла посередине ступеней.
– Чем могу быть полезен? – спросил хозяин своим басом. Он, видимо, узнал меня.
Мне стало не по себе, и я, на удивление заискивающе, начал:
– А Анатолий Сергеевич, мой знакомый, племянник вашего друга, приезжал к вам?
Сивый не сдвинулся с места, но было слышно, как скрипнул пол под его ногами. Лидия нервно вздёрнула голову вверх, стала хватать ртом воздух, задыхаясь.
– Нет, он к нам не приезжал, – спокойно ответил Сивый. – Чем могу быть полезен?
– Я, в принципе, только об этом хотел спросить.
– Автобус, на котором вы приехали, возвращается из Степаново. Вы ещё можете на него успеть. Следующий – через два дня.
За высоким окном, где-то вдалеке, трясся на ухабах пазик. Пассажирам, наверно, было несладко ехать в нём. Сивый смотрел прямо на меня, я не мог долго выдержать этот взгляд и отвёл глаза. В самом деле, что мне тут делать – поеду. «Вы ещё можете успеть», – слышались слова. Я вышел на улицу и побежал к дороге. Собака с силой дёрнулась в мою сторону и сорвала цепь с гвоздя с таким звуком, словно заработал какой-то механизм.
Автобусник, открыв дверь, крикнул мне весело:
– Что, не глянулась гостиница?!
В салоне загоготали. В этот момент я увидел Анатолия. Он стоял с другой стороны дома и копал грядки. Вернее, грядки он давно уже не копал, просто стоял, держась одной рукой за черенок лопаты. Смотрел с приоткрытым ртом куда-то в небо. Располневший до безобразия, с мелкими поросячьими глазками, с оттопыренной в удивлении губой. Его с трудом можно было узнать. Так я и уезжал, смотря на этого Анатолия, наверно, так же удивлённо, как и он куда-то в небо. Мне даже показалось, что я каким-то образом заразился его болезнью.
