– Нее. Я её закопал, эту трубу. В неё дуешь хорошее, доброе, а выдуваешь дурь.
Почему-то подумалось, что он закопал её только что, когда стоял с лопатой.
– У меня мама болеет. Ей надо таблетки строго по времени пить. Геннадий Семёнович придумал ноу-хау. Взял пять пустых спичечных коробков, склеил вместе. В каждый кладём нужные таблетки. А на коробках написано: «утро» и солнышко нарисовано весёлое, «завтрак», «обед», «ужин», «на ночь» – и опять звёздочки весёлые. Правда, здорово?
Анатолий явно перенервничал, устал и тяготился мной. Он оглянулся назад, и Сивый тут же подогнал машину, которая, оказывается, ехала вслед за нами на аварийке.
Сивый открыл переднюю пассажирскую дверку:
– Толя, иди обратно вдоль по дороге, никуда не сворачивай. Я отвезу гостя и тебя заберу.
Анатолий закивал.
Я сел на переднее пассажирское место и захлопнул дверцу. Сивый молча показал мне на ремень безопасности. Анатолий помахал нам, и мы поехали, быстро набирая скорость.
– Моя дочь любит его. Они расписаны, обручены. Лечатся от бесплодия. И, Бог даст, скоро будут детки. – Он посмотрел в зеркало заднего вида, наверно, на маленькую фигурку Анатолия, которая быстро уменьшалась. – Ты понял меня?!
Я ничего не ответил. Так мы и подъехали молча к ж/д вокзалу. До поезда оставалось несколько часов.
Я всю жизнь свою на машинах. Ещё школьником уроки пропускал и с мужиками катался, а когда уборочная, меня и дома не видали. Потом колхоз захирел, но стали лес стричь. Мне в рейсы понравилось ходить, далеко. Иногда и из леса кругляк таскал, но больше в рейсы с доской. Напарников никогда не брал, чтоб больше получить. Ибрагим сначала не верил, что один смогу, а я сутками крутил. Часа на два прикорну, стакан кофе выпью – и опять пошёл. Чего только не было. Чего только не видел. Всяко бывало.
И всё для детей, для жены. Ещё успею в какой-нибудь магазин заскочить, игрушек куплю, каких ни у кого нету, шоколадок. Это в девяностые. Приеду.
– Папочка, папочка!
Уже стол готов, на столе бутылка. Я выпью стопки две, и меня можно из-за стола вытаскивать под белы рученьки да на постелю. А назавтра опять погрузка – и в новый рейс. Иду без остановок, чтоб доски не согрелись и не посинели (фургон).
А кому это надо было? Сердце посадил. Теперь детям слова не скажи. При жене прихлебало-выпивало, да и выпивало плохой.
А, может, ещё и ничего! В больницу попал, уколы сделали. Врач говорит: «Полежите спокойно до вечера – сердце может не выдержать. Жить хотите – курить больше нельзя». Как это так – нельзя? Вышел на улицу, сигарету стрельнул – и взатяжку. Потом по лесенке на четвёртый этаж, а потом обратно – и снова на четвёртый. Сердце вроде как забулькало словно, но ничего – живо. «Ну, – думаю, – врёшь! Ещё посмотрим…»
А случаев всяких было: и так и этак; и плохо и хорошо. Но всё, знаешь, отпало как шелупень, как кора с сухого дерева, и вспоминается только один случай.
…Выехал ещё по темноте, отмотал уже несколько сотен. Но это всё ничего – по асфальту. А тут пошла грунтовка, вся разбитая, яма на яме. Лето, жарко. Но уже ближе к осени: листва, знаешь, словно чуть позолоченная. Недавно дождь прошёл, и вся дорога в лужицах зеркальных. Машина бух, да бух, да хлюп. И жалко её, и ехать надо. На скорости каждый трясок втройне отдаётся. Вот тебя ударь тихонько – больно, ударь сильнее – синяк. А ещё сильнее – что будет? Вот и у машины так. А ехать надо.
Натрясло меня уже, иногда бзик в голове сыграет, и кажется, что еду по болоту, а не по лужам. Иной раз и по тормозам дашь, прежде чем очухаешься. А я любил раньше за клюквой ходить. Последние солнечные деньки, бабье лето. Тепло, но не жарко, аж разморит, дремать захочется. А на болоте никого, а клюквы насыпано. Красная, бордовая… И вот тогда тоже ехал, а перед глазами всё клюква мерещилась. Уже давно перевалило за обед, уже к вечеру ближе, солнце уже притухать стало, остывать. Но всё равно жарко и душно. Окно открыто, а что толку… Уже давно бы надо остановиться и перекурить, да вокруг глушь, ни одной деревни, – неохота. Засыпаю, сигареты не помогают, уж несколько конфет шоколадных съел, кофе из термоса глотнул – бесполезно.
И вдруг целое стадо молодых девчонок, все в красивых костюмах и бальных платьях разных цветов, голосуют, руки вытянули белые. Я, знаешь, аж взбодрился, проснулся.
Остановился. Одна дверь пассажирскую открыла с трудом, видно только голову с хвостом на затылке.
– До Мошкино довезёте?
Как будто я каждое Мошкино должен знать.
– Довезу. Дорога-то одна.
И вот они с птичьим гвалтом полезли в машину. Ползут и ползут. Мне даже стало неудобно, что они сядут на засаленные сиденья в своих платьях. А их уже битком в кабине, и верхнюю и нижнюю спальные койки заняли, и на сиденье натолклось. Наверно, человек пятнадцать, но все уместились. Мне только пришлось вылезти да дверку захлопнуть:
– Смотри, чтоб не щипнуло ничем! – и хлопнул.
