Прояснив фактографические и мировоззренческие основания двойственности того впечатления, которое роман Хаксли производит на читателя, перейдем к выяснению художественной природы этого текста, его прагматики, изначальных и итоговых авторских интенций. Это, надеемся, даст нам
Нам понадобятся два кратких теоретических отступления, касающиеся двух жанров, амальгама которых и обеспечила уникальность «Дивного нового мира». Непреходящая популярность этого романа свидетельствует о том, что Олдосу Хаксли удалось найти способ «извлекать лучшее» из двух миров (в этом он видел назначение литературы, «питающейся» наукой), из обеих сфер духа – науки и литературы. Этот способ был им найден именно потому, что писатель обладал как литературным дарованием, так и ученостью. Блестящее освоение различных областей знания позволило Хаксли создать особый, междисциплинарный, механизм интертекстуальности.
Был ли Олдос Хаксли первым литератором, поставившим задачу соединить науку с литературой? Разумеется, нет! Опыты создания амальгамы литературы и науки имеют давнюю историю. Эксперименты такого рода были нередкими уже в эпоху Ренессанса. Так, например, Галилео Галилей часто излагал свои теории в беллетризованной форме. XVIII в. также был эпохой творцов, чьи энциклопедические интересы охватывали как область научного, так и сферу изящного. Достаточно упомянуть «Сон Даламбера» и «Племянника Рамо» Дени Дидро, так называемые «геологические» этюды Иоганна Вольфганга Гёте, «Письмо о пользе стекла» М. Ломоносова и пр. Контакты и взаимодействие науки с литературой XIX в. очевидны на примере таких произведений, как «Луи Ламбер» и «Поиски абсолюта» О. де Бальзака и «Фея хлебных крошек» Ш. Нодье.
Дискуссия о «культурах», о взаимоотношении науки и искусства, непосредственно связанная с проблемами современного литературоведения, была начата еще в XIX в. предками Олдоса Хаксли по материнской и отцовской линиям – Мэтью Арнольдом и Томасом Гекели (Хаксли)[290]. Арнольд написал эссе «Литература и наука», а Томас Гекели – статью «Наука и культура»[291]. После того, как Арнольд объявил, что определяет культуру как лучшее из всего, что придумано и сказано людьми и что она включает в себя и науку, они с Гекели, по существу, пришли к единому мнению: между наукой и культурой не существует непроницаемой границы.
В 1919 г. в небольшом эссе «Поэзия и наука» (
Они просто рифмуют, попутно затуманивая смысл прозы. Научные и моральные истины, о которых они пишут, ни в коем случае не становятся самой материей поэзии. Эти истины по-прежнему остаются фактами грубой прозы, они не переварены и не усвоены воображением. <…>. Автор должен быть passionné своим предметом, должен чувствовать – если пишет о науке или философии, – что истины, с которыми он имеет дело, теснейшим образом связаны с ним лично. В тех редких случаях, когда это происходит, стихотворное изложение идей науки и философии становится поэзией[294].
Хаксли изумлялся тому факту, что XIX в., столь богатый научными идеями, не смог породить хороших поэтов, страстно увлеченных темой науки. По его мнению, Альфред Теннисон хоть и много писал о науке, но тон его оставался холодным, наука не зажигала его лирическое воображение. В отличие от Теннисона, Роберт Бьюкенен (1841–1901), полагает Хаксли, был страстно увлечен научными предметами, не будучи при этом первоклассным поэтом. В литературе XIX в., по мнению Хаксли, лишь Жюль Лафорг (1860–1887), под впечатлением от научных гипотез и открытий в философии и науке (в частности, идей Гартмана о подсознании), создал истинно талантливые произведения. Хаксли уверяет, что, хотя бы с историко-литературной точки зрения, Лафорг навсегда будет интересен как единственный поэт XIX в., нашедший поэтическое и при этом очень интимное выражение доминантной научной философии своего времени.