Литература не «номотетична», а «идиографична»; она занимается не закономерностями и объяснительными законами, а описаниями внешнего вида и отличительными чертами объектов <…> воспринимаемых как единое целое, а также суждениями, сравнениями и установлениями различий, она занимается внутренним содержанием сущности и самой сущностью, и, наконец, она занимается Istigkeit – не-мыслием в сознательном, непреходящей Таковостью в бесконечности беспрерывного разрушения и беспрерывного обновления[306].
Очевидно, что при таком подходе роль литературы видится Олдосу Хаксли поистине всеобъемлющей – ведь она посвящена выявлению как характерного, индивидуального, так и непреходящего.
Литература всегда была и по-прежнему является, хоть и интуитивным, но довольно точным «инструментом» познания типов и характеров. Во многом она предваряет открытия антропологии, биологии и психологии. Хаксли приводит примеры героев Шекспира и Диккенса, которые полностью соответствуют данным новейшей психологии – современным научным соматотипическим классификациям. «Лишь в XX в. наука догнала литературу», что, как справедливо отмечает Хаксли, накладывает на последнюю особую ответственность[307]. Хаксли убежден, что естественные науки нуждаются в интуитивных озарениях художника, в точке зрения писателя, существенно отличающейся от видения ученого. Писатель смотрит на мир «
Хаксли представляет себе идеальную современную литературу как синтез обобщенного знания и личного непосредственного опыта, как сплав безукоризненных научных рассуждений и не менее безупречного художественного чутья.
Однако естественнонаучное знание, писал Хаксли в «Литературе и науке», в основном остается за пределами литературы, оно не усвоено теми, чья традиционная задача заключается в изучении человека как индивидуума, как продукта культуры и как биологического вида.
Хаксли не раз говорил, что успехи психологии, физиологии и биохимии отразятся на человеке гораздо сильнее, чем успехи физики и техники:
Очевидно, что биология имеет более непосредственное отношение к человеческим переживаниям, нежели более точные науки, такие, как физика и химия. Отсюда ее особая значимость для писателей. Науки о природе могут подтвердить интуитивные догадки художника, расширить его представления, обогатить кругозор. У писателей, духовных вождей, а также деловых людей, как пишет профессор А. Маслоу, «могут случаться удивительные озарения; возможно, они задают нужные вопросы, выдвигают справедливые гипотезы, и, вероятно, в большинстве случаев они правы. Но как бы они сами ни были в чем-то убеждены, им никогда не убедить человечество <…>. Наука – единственное имеющееся у нас средство навязать истину сопротивляющимся[308].
Хаксли указывает на еще одну роль литератора – этическую. Так как современная наука порой способствует достижению совершенно негуманных целей, то именно литература, не столь абстрактная и безличная, должна напоминать об этой «гротескной и все более угрожающей ситуации»[309].
Однако гораздо более точное определение роли писателя О. Хаксли дал не в «Литературе и науке», а за четыре года до этого, выступая в качестве приглашенного докладчика на Конференции по психофармакологическим проблемам изучения сознания (Сан-Франциско, 1959) с докладом «Окончательная революция» (