Сегодня вечером я спросил себя, что именно я делаю в этой компании. Кажется, я единственный гуманитарий среди множества докторов разнообразных наук. Здесь я подобен невежде в огромном море профессионального знания. <…> В «Еже и лисе», любопытном эссе о Толстом, Исайя Берлин пишет: лиса много всего знает, еж знает что-то одно, но очень важное. У лисы в запасе много хитростей, но еж может сворачиваться в клубок и таким способом противостоять лисе. Этот образ подходит к разным областям. В литературе, например, есть писатели-лисы и писатели-ежи. Лисы обследуют огромные территории и знают массу разных вещей. Лучший пример писателей-лис – Шекспир. А есть писатели-ежи, сосредоточенные на одной-единственной идее, которую они развивают до крайних пределов. Лучший пример – разумеется, Данте.
В данный момент, думается, эти образы можно отнести к специалистам и неспециалистам. Можно сказать, что я – это лиса из «низов», оказавшаяся среди множества высокопоставленных ежей. Так что же я здесь делаю? <…> Очевидно, что я не могу соперничать ни с одним из здешних ежей. Я слушаю доклады, и многие из них исключительно интересны. Я извлекаю из них много полезного. Должен признаться, что когда ежи слишком углубляются в химию, я просто сворачиваюсь в клубок и не понимаю ничего из того, что они говорят. И, тем не менее, думается, лиса с ее довольно поверхностными знаниями о многих вещах, с ее широким кругозором и многообразной деятельностью, также может оказаться полезной.
<…> Думаю, писатель способен внести свой вклад. Если он решит какое-то время сотрудничать с ежами, то сможет построить мост, соединяющий науку с обыденной жизнью. Это кажется мне исключительно важным[310].
Итак, можно с уверенностью сказать, что еще до того, как приступить к работе над «Литературой и наукой», Хаксли знал способ преодоления конфликта «двух культур». Главенствующую роль он отводил не ученым – как это делал Сноу, а писателям. Именно они должны, по его замыслу, стать медиаторами, переводчиками с языка науки.
Своеобразная красота обеих утопий Хаксли, использующих преимущества как философского дискурса, так и специфику собственно научной прозы, во-первых, покоится на целостности, стройности и остроумности научных концепций, во-вторых, на действительном соответствии последних современным научным представлениям, в-третьих, на способности писателя прогнозировать пути и последствия научного познания и научного прогресса. Степень эстетического совершенства такого рода прозы, безусловно, зависит и от степени осведомленности (в случае О. Хаксли – его вовлеченности) об актуальной жизни науки.
Наука действительно предоставила писателю бесценные открытия и гипотезы. Многообразные таланты, изобретательность и острый ум позволили Хаксли превратить «научное сырье» в художественные произведения, обратившись к тем обширным областям знания, что были недоступны его предшественникам и которые по тем или иным причинам были безразличны литераторам-современникам.
Прагматика его зрелых произведений такова, что их сигнификация оказалась возможной только через научный дискурс. Последний таким образом выступает как дискурсивная формация, без которой образность его романов просто-напросто не зародилась бы.