Путеводитель по «Дивному новому миру» и вокруг полностью

В дальнейшем Сувин сделал весьма значительное дополнение: «НФ отличается повествовательной гегемонией вымышленного – novum (новизны, инновации), – подкрепленной логикой познания»[323]. И с этим дополнением тоже можно согласиться.

У НФ есть своя собственная специфическая альтернативность, инаковость, которую мы предлагаем именовать «инаковостью в пределах разумного» или «рационально представленной инаковостью».

Итак, подытожу: НФ – это литература когнитивного остранения, которая рационально репрезентирует странный, но познаваемый мир, являющийся иным по отношению к миру, окружающему автора, и экстраполирует на новую реальность радикальные изменения, проистекающие из научно-технического прогресса или регресса.

Однако вернусь к рассуждениям о НФ в отношении «Дивного нового мира». Олдос Хаксли, создав вслед за Г. Уэллсом и Е. Замятиным самый знаменитый научно-фантастический прогностический текст XX в., в своих рассуждениях о влиянии науки на литературу не указал на единственный вид художественной прозы, идеально отвечающий всем тем требованиям, которые писатель предъявлял к современной литературе, – на НФ. Мы также не найдем у Хаксли никаких рассуждений о ней. Это странное замалчивание, думается, объясняется более или менее осознанным нежеланием писателя числиться по ведомству НФ, «официальное» признание которой принято датировать 1926 г., когда появилось специальное периодическое издание Amazing Stories. Нет сомнений, что Хаксли был осведомлен об институализации НФ и о существовании соответствующего отряда знаменитых литераторов. Но, полагаю, что определение «научный фантаст» рассматривалось им как понижение статуса. Он не хотел остаться в истории литературы преимущественно как автор НФ-романов. А между тем, если вспомнить задачи, поставленные им перед современной литературой в целом, о которых я говорила в разделе «Хаксли и две культуры», то окажется, что он вольно или невольно сформулировал основные принципы НФ.

Сказанное, разумеется, не перечеркивает того, что «Дивный новый мир» следует числить и по ведомству утопий. Данный тезис может вызывать неудовольствие, т. к. изображаемый в романе мир не задумывался автором как безусловно положительный. Так что же это за жанр? Антиутопия? Дистопия?

«Историческое имя» жанра дистопия призвано подчеркнуть разрушение как доминантную тематику подобных произведений. Однако тема деструкции столь же характерна для готической прозы и для так называемой «школы катастроф», представленной, например, романом Э. Бульвер-Литтона «Последние дни Помпеи» (The Last Days of Pompeiiy 1834). Следовательно, термин дистопия неудовлетворителен.

Говоря об утопии, нет очевидной необходимости, не отступая от поставленных в этой книге целей, вникать в подробности огромной области, занимающейся изучением утопий во всех их жанровых разновидностях[324]. Освещение деталей и аргументов теоретических споров, думается, не принесло бы ощутимых результатов. Скажу лишь, что новейшие труды в области теории фантастических жанров помещают утопию если не в область НФ непосредственно, то в пограничную с ней область, что представляется совершенно оправданным, ибо и утопия, и НФ повествуют об иных, альтернативно организованных, мирах[325].

Проблема определения утопии, ее теория осложнена не только подвижностью межжанровых границ. Основная теоретическая проблема состоит в том, что многие художественные или культурные утопии либо осуществимы в теории – пусть даже в далеком будущем, либо являются уже осуществленными на практике проектами. Но стоит ли называть их фантастическими? Даже если мы вслед за составителями энциклопедий поместим утопию в область фантастики, то все равно не сможем отмахнуться от того факта, что в фантастике такого типа не обнаруживается фантастическое. Таков и «Дивный новый мир».