Говоря об анти/утопических текстах и утопических культурных проектах, мы используем термины «утопия» и «утопизация» аналогично тому, как определяли «утопию» и ее производные лучшие теоретики жанра – Дарко Сувин, Лаймэн Тауэр Сарджент и Кеннет М. Ромер, начиная с 1970-х гг.[326]. Так, Ромер в книге «Утраченная необходимость: Америка в утопических текстах, 1888–1900» дает следующую формулировку: утопия – это гипотетическое (порой – действительно существовавшее) сообщество или мир, отражающий более совершенный альтернативный образ жизни. Он понимает утопическое произведение как текст, изображающий конкретную утопию. В этом важнейшем определении обращает на себя внимание тот факт, что утопия обозначена как «порой действительно существующее». Это обстоятельство со всей очевидностью выводит огромное количество утопий за пределы как НФ, так и фантастики в целом.
Что касается внутрижанрового деления на утопии, дистопии и антиутопии, то наиболее продуктивным представляется подход Сарджента, предложенный еще в 1973 г. Критик решительно исключил дистопию из серьезной философской и политологической дискуссии, признавая существенным лишь дихотомию утопия vs. антиутопия.
Обложка английского издания «Двенадцати» Блока в оформлении М. Ларионова
Обложка первого издания «Дивного нового мира)
Обложка пластинки с радиопостановкой «Дивного нового мира)
Обложка первого издания «Острова)
К последней он относит такие художественные и философско-политологические тексты, которые направлены против утопии и против утопического мышления[327].
Сравнительно недавно Л. Сарджент предложил следующее определение утопического текста, которое, на мой взгляд, вполне адекватно отражает утопическую традицию в ее целостности:
В стандартном варианте утопия означает либо эквивалент «евтопии», либо такое несуществующее общество, описанное достаточно подробно и, как правило, имеющее пространственно-временные характеристики, которое, по замыслу автора, должно рассматриваться читателем как существенно превосходящее то общество, в котором он живет[328].
Со своей стороны, добавлю, что утопия – это область словесности, а также сфера вымыслов и мечтаний, в которой фантастика, утратив столь существенный «ингредиент», как фантастическое, практически смыкается с «реальностью». Данное соображение имеет самое непосредственное отношение к творчеству Хаксли, писателя, буквально одержимого самыми разнообразными, вполне утопическими проектами.
«Дивный новый мир» был откликом Хаксли на утопию «Люди как боги» (Men Like Gods, 1923) Г. Уэллса, чей наивный оптимизм вызвал у него «стойкую аллергию» и желание написать в ответ что-нибудь циничное[329]. Генетическая связь между утопиями Уэллса и научными фантазиями Хаксли очевидна. «Дивный новый мир» в самом деле был задуман как антиуэллсовская сатира, как отклик на позитивистстские, избыточно оптимистические прогнозы старшего товарища по литературному цеху. Очевидно, что Хаксли не ограничился этой задачей, изменил первоначальной установке и тем самым усложнил прочтение своего главного фантастического произведения. Автор «Дивного нового мира» в конце жизни признался, что действительно начинал писать роман как пародию на данное произведение Уэллса но, «<…> постепенно все вышло из-под контроля и превратилось в нечто совершенно отличное от того, что было изначально задумано»[330]. Следовательно, традиционное восприятие романа, трактуемого как тотально антиуэллсовская сатира, художественная цель которой якобы состояла в том, чтобы ужаснуть публику глобалистской и утилитаристской социально-биологической конструкцией, неверно. Это, как я надеялась показать, следует из анализа рецепции Олдосом Хаксли концепций и гипотез генетики и евгеники, а также из проверки реальными фактами, т. е. всей совокупностью его собственных текстов, равно как и чужих научных или популярных текстов, посвященных действительному положению в биологии. При ближайшем рассмотрении взгляды Уэллса и О. Хаксли 1920-1930-х гг. оказываются вполне сопоставимыми.
Теперь постараемся решить вопрос о том, в самом ли деле этот роман является безоговорочно антиутопическим, как о том говорят многие критики.
