Путеводитель по «Дивному новому миру» и вокруг полностью

В нью-йоркской лекции 1962 г. (Aldous Huxleys Blashfield Address of 24 May 1962) О. Хаксли определил «Дивный новый мир», «Обезьяну и сущность» (Ape and Essence) и «Остров» как «утопические фантазии» (Utopian fantasies), уточнив, что первые два текста – это эксперименты с «негативным утопизмом» (negative Utopianism), а последний – с «позитивным утопизмом» (positive Utopianism)[331]. Хаксли разделил все утопии на два типа – «отодвинутые во времени» (far-out Utopias) и «приближенные к настоящему» (near-in Utopias). Собственные утопические фантазии он причислил к последнему виду, утверждая, что такие тексты могут восприниматься в качестве проектов, планов возможных и желательных действий: «Утопии, приближенные к настоящему, задуманы как реалистичные и практические. <…> Их автор подчеркивает, что его идеи можно осуществить»[332].

Эти слова Хаксли служат достаточным основанием для того, чтобы утверждать: «Дивный новый мир» – не просто «негативная утопия». Намерение писателя заключалось не только в том, чтобы «устрашить» читателя и не только в том, чтобы создать сатиру или текст, высмеивающий любые попытки утопизации. Высочайшая степень достоверности и теоретической осуществимости всех идей, заключенных в этом футурологическом сочинении, позволяет считать первую утопию Хаксли проектом возможного мира, спроектированного как единое общество счастья и благоденствия. Планирование зиждется на твердом основании реалистических прогнозов. Но в таком случае, и эта самая известная утопия XX в. оказывается в определенной мере нефантастической.

Немалому количеству заблуждений при определении жанра «Дивного нового мира» способствовал, что неудивительно, антиутопический эпиграф романа, позаимствованный у Бердяева: «Утопии осуществимы. <…> Жизнь движется к утопиям. И открывается, быть может, новое столетие мечтаний <…> о том, как избежать утопий <…>»[333]. Но, несмотря на предпосланный «Дивному новому миру» антиутопический эпиграф, Хаксли признавал ценность утопизма, так как в нем проявляется творческий потенциал человека, его стремление к прогрессу. Доказательством служат штудии и эксперименты писателя. Он понимал, что культура не может отказаться от утопии при всех потенциальных угрозах последней[334]. В самом деле, утопия – великолепный стимул для развития и воплощения идей, т. е. для цивилизационного и культурного процессов. Интересно отметить, что точно к такому же выводу пришел и крупнейший из современных исследователей утопии – уже упоминавшийся Л. Т. Сарджент[335]. Утопизация, кроме того – это сильный стимул для развития воображения, что едва ли не первостепенно для таких писателей, как Хаксли и Уэллс.

Но вместе с тем Хаксли видел и трагизм, присущий любому утопизму, ибо любая утопия содержит зерна саморазрушения. Вполне естественно, что и литературные утопии полны явных и подспудных противоречий. «Дивный новый мир» качественно отличается от всех прочих текстов такого рода степенью выявленности этих противоречий. И в этом смысле роман уникален.

В той же нью-йоркской лекции Хаксли утверждает, что все авторы литературных утопий стали жертвами упрощения, которое он называл первородным грехом интеллекта. Действительно, большинство создателей «утопий, приближенных к настоящему» игнорировало индивидуальную психологию. Это справедливо даже в отношении тех авторов, что осознавали ее значение. Причина их творческих неудач кроется в «жажде аккуратности», в извращенном стремлении к упорядоченности. Но, в оправдание им, Хаксли отмечает, что такое стремление лежит в основе искусства, философии и науки.