Осмелюсь предположить, что образ гигантской обезьяны, уносящей героя на вершину здания, возник в памяти Хаксли не только под влиянием великого романа британского классика. Как и литература,[350] кинематограф был богат «обезьяньими» картинами. Еще в 1930-е гг. Голливуд подарил миру самого знаменитого примата – Кинг-Конга. Следует заметить, что эта лента, прекрасно знакомая Хаксли, эксплуатировала образ маньяка-естествоиспытателя, который фигурирует и в других киношедеврах межвоенных десятилетий – в «Кабинете доктора Калигари», «Франкенштейне», «Острове потерянных душ» (первой экранизации «Острова доктора Моро» Г. Уэллса), «Докторе Джекиле и мистере Хайде», в «Человеке-невидимке». Сумасшедший профессор – это реакция кинематографа на военную травму и на сопутствующие этой травме страхи перед последствиями дальнейшего прогресса[351].
В «Кинг-Конге» 1933 г., ставшем символом Золотого века Голливуда, публика с удовлетворением наблюдала, как гибнет режиссер, специализирующийся на съемках дикой природы, который обнаружил и доставил обезьяну в Нью-Йорк. Выбор в качестве символа киноэпохи обезьяны, а не, например, ящера[352], был неслучаен: именно приматы, с одной стороны, демонстрируют немотивированную агрессию, о чем убедительней всего поведал миру Эдгар По, а с другой – видовую близость к человеку, как доказал Чарльз Дарвин. Дарвинизм привел к тому, что приматы в культуре стали символизировать не пародию на человека, как прежде, а примитив, недоцивилизованную природу, животное, что заключено в каждом из нас. Homo sapience стал настолько одержим своей привилегированной позицией в эволюционной цепочке, что одна мысль о потере данного статуса приводила его в ужас.
Избрав обезьяну героем своей сатиры, Хаксли насмехается над собственным семейным наследием – эволюционной теорией, показывая, что человечеству, скорее всего, суждено упасть с вершины той эволюционной лестницы, существование которой доказывал его дед Томас Гекели, недаром прозванный «бульдогом Дарвина». Заметим, однако, что Олдос, будучи к тому же родным братом Джулиана Хаксли, директора Лондонского зоопарка, не мог не знать о социальном поведении обезьян: эти звери ни к какому самоистреблению не склонны. Почему же писатель так жестко обошелся с ни в чем не повинным животным?
В тексте Хаксли обезьяны – маски. Они представляют собой столь же имажинерные существа, что и влюбленный Кинг-Конг. Ни о каком уподоблении реальным приматам в романе и речи нет. В таком случае, почему писатель не разместил на месте бабуинов каких-то других зверей, куда более мерзких и кровожадных? Дело в том, что бабуины нужны были Хаксли в качестве регрессировавших людей, павших жертвой своих инстинктов, слепо идущих к коллективному самоистреблению. По Хаксли, человек не только произошел от обезьяны, но и продолжает действовать, подобно ей. После двух мировых войн и ядерных бомбардировок Человек больше не звучит гордо, человеческий мир – это зоопарк, даже не джунгли, закон которых, как известно, необходим для адаптации и выживания. Неслучайно именно обезьяны в романе не без удовольствия наблюдают самоуничтожение человечества и подлинное оскотинивание выживших людей. Изображенный Хаксли мир – результат той бешеной гонки в поисках человеческой сущности, которая, в итоге, приводит к ее дегенерации.
Я уже говорила о знакомстве Хаксли с исследованиями генетика Германа Мёллера, еще в 1930-е заявившего, что генетическая изменчивость, т. е. мутации, вредна. Еще задолго до атомной бомбы были известны фатальные последствия радиоактивности. Тот же Мёллер получил Нобелевскую премию за изучение мутации под воздействием гамма-излучения, о чем Олдос Хаксли был прекрасно осведомлен.
Хаксли оказался среди первых литераторов, откликнувшихся на бомбардировку, которая открыла новую, ядерную, эру и породила новые устойчивые страхи и неврозы. Он написал «Обезьяну и сущность» как роман-предупреждение. Главным предметом его тревоги была не столько изображенная там разрушенная цивилизация – по существу, антицивилизация, – сколько дегенерация.