Власти Нового мира четко следуют фрейдовским указаниям: устранено торможение порыва к удовлетворению влечений, а значит, устранено и основание для большей части агрессивных импульсов. Так воплотилась программа, которая должна была привести к торжеству «принципа удовольствия». Точнее, «принцип удовольствия» пришел в идеальное равновесие с «принципом реальности». Без последнего Новый мир вряд ли смог бы обрести необходимую стабильность. Виртуозно решена и задача примирения индивида и социума.
Статья «Неудобства культуры», по существу, является теорией счастья. Так, рассуждая об устранении социального неравенства, Фрейд подчеркивает, что существование традиционной семьи и естественного неравенства в сексуальной сфере будет по-прежнему приводить к мощным агрессивным импульсам:
Если устранить частные права на материальные блага, все-таки останутся преимущества в сексуальных отношениях, способные стать источником сильного недовольства и самой крайней враждебности среди людей. Если путем полного освобождения сексуальной жизни уничтожить и эти преимущества, то есть отменить семью – основную ячейку культуры, то в этом случае, хотя и трудно предвидеть, по каким новым путям пойдет развитие культуры, но одно можно ожидать определенно: неискоренимая черта человеческой природы последует за ней[153].
Хаксли придумал, на первый взгляд, точные решения перечисленных Фрейдом задач социального переустройства, сделав особый акцент на сексуальной раскрепощенности, отменив и опорочив в глазах новомирцев институт семьи. У новой расы Нового мира «устранены» какие бы то ни было противоречия между «принципом удовольствия» и «принципом реальности». О неврозах нет и речи. Хаксли изобразил нерепрессивное и бесконфликтное общество, приравнявшее любовь к либидо. Перед нами полностью осуществленная фрейдистская утопия, «сексуальный рай», где Эрос во много раз сильней Танатоса, где путем рассеивания сексуальной энергии в многочисленных параллельных или последовательных сексуальных связях побеждена агрессия и в корне задавлены потенциальные муки раскаяния. Побежден и страх перед властью, боязнь контроля. Стратегии манипуляции сознанием, описанные Хаксли, правда, проходят «по другому ведомству» – бихевиористскому. Но не забудем о применении гипноза, который имеет гораздо большее отношение к психоанализу, чем к бихевиоризму.
Что до Танатоса, то с ним в Новом мире обошлись радикально. Жизнь представляется новомирцам настолько идеальной, что никто и не помышляет о добровольном уходе. Вместе с тем страх смерти также отсутствует. Правители Нового мира добились того, что сама смерть практически отрицается. В самом деле, у жителей утопии нет решительно никакой возможности осознать факт смерти – ни своей, ни чужой. Смерть стала неощутима и ненаблюдаема. Умирающий выглядит самым обычным образом: юным и здоровым. Школьники приходят на экскурсию в палату умирающих, чтобы, обильно подкрепляясь любимыми сладостями под воркование учителей и медперсонала, поглазеть на процесс, завершающийся простой констатацией того, что жизненные функции организма прекращены. От школьников никто не скрывает такую обыденную деталь, как обязательную отправку тел на завод органических удобрений. Таким образом, смерти оставлена единственная функция – экономическая. Как и все остальные процессы, смерть подчиняется нуждам народного хозяйства.
Думается, что, расправляясь таким радикальным образом с главными фрейдовскими моделями, Хаксли осознавал: то, что он инкриминирует фрейдизму, строго говоря, применимо лишь к теории и практике некритичных последователей Фрейда. Но даже острая пародийность не отменяет того факта, что роман является откликом на фрейдовскую теорию культуры, которая должна была быть основательно изучена писателем.