Путеводитель по «Дивному новому миру» и вокруг полностью

Судя по многочисленным свидетельствам, Хаксли рассчитывал справиться с большинством своих неврозов, зажимов и фобий не только с помощью духовных практик, но и с помощью «химического причастия». И действительно, так ему удалось познать такой главный космический факт, как любовь, очевидно прежде осознававшийся им лишь в теории, умозрительно. Он справился со страхом смерти, которая, как уже говорилось, была для него вовсе не абстракцией. В 1956 г. во время единственной мескалиновой сессии, Олдосу Хаксли открылись очередные тайны, которыми он спешил поделиться со своими корреспондентами:

Едва ли не более потрясающим откровением стала идея, точнее, чувственное переживание сострадания. Он описывает его как сострадание к тем, кто подчеркнуто добродетельны или несгибаемо интеллектуальны, кто живут в домашнем мирке собственной нравственной системы, «со своими излюбленными представлениями о том, “что есть что”; сострадание к тому, кто ослеплен избыточным эгоизмом, кто одурманен алкоголем, вечеринками и телевидением» (Letters, 812).

Как известно, состраданию суждено было стать одной из центральных тем и ключевым словом «Острова». «Каруна, каруна» («сострадание, сострадание»), – распевают райские птички на придуманном им острове Пала. Состраданию и благодарности учат несчастного Уилла Фарнаби, пришельца-невротика, просветленные островитяне.

Еще одним мескалиновым открытием Хаксли явилось понимание Правильности Мироустройства.

Хаксли до конца жизни придерживался убеждения, что человечество, состоящее из индивидуумов, осознавших – в том числе и благодаря «химическому просветлению» – непостижимое чудо бытия, будет проявлять больше понимания и заботы о биологических и материальных основах жизни на Земле. Расширение непосредственного, эмоционального восприятия реальности, свободного от слов и понятий, имело бы эволюционное значение, в особенности для западных людей с их гипертрофированной рациональностью.

Откуда же в 1953 г. Хаксли черпал уверенность в благополучном исходе своих небезопасных экспериментов? Писатель сам предоставил нам ответ. Во-первых, он утверждал, что человеку, который предупрежден о безвредности мескалина и о конечности психоделического пути, ничего не грозит, и он может смело отправляться в «путешествие». Иными словами, многое могло зависеть от мудрого наставника. Но, спрашивается, кто может с уверенностью оценить, не сломается ли психика испытуемого от переживаемого им во время сеанса страха распада личности, «под давлением реальности более огромной, чем может вынести разум, привыкший жить большую часть времени в уютном мире символов» (Двери, 48)? Неужели писатель был настолько уверен в гибкости своей психики, в том, что химическое воздействие не принесет вреда его душе?

Во-вторых, я нахожу объяснение бесстрашия или безрассудства Хаксли в его рассуждениях о сходстве пережитого им страха распада психики с теми описаниями, которые он читал в трудах теологов и мистиков, изобилующих ссылками на ужас встречи человеческого эго с Божественной Чистотой, Божественным Светом (с Чистым Светом Пустоты «Тибетской книги мертвых»). Видимо, эти примеры убедили писателя в том, что человек способен пережить подобный священный опыт без ущерба для психического здоровья. И вновь Хаксли говорит, что условием положительного опыта является непременное присутствие и участие «проводника» – того, кто рассказал бы «путешественнику», что к чему, не допуская расстройства разума.

Шизофреник же, полагал писатель, если исходит из страха и ненависти, непременно скатывается в бездну отчаяния. Рассуждая об огромной роли наставлений (подобно тем, которые дают буддистские монахи, денно и нощно инструктирующие душу умершего в ее путешествии по загробному миру), Хаксли предлагает современным психиатрам делать нечто подобное для душевнобольных: