Демографические идеи, явленные в утопиях XX в., имели в том числе и литературные истоки. Демография и евгеника в той или иной мере были представлены в большинстве социальных и литературных утопических конструкций. Начиная с платоновских сочинений «Республика» и «Государство», авторы утопий обсуждали проблемы семьи. Так, планирование семьи правящего класса построено в «Республике» на принципах, почерпнутых из животноводства: правильное деторождение зиждется на тщательной селекции родительских пар. Детей с момента рождения забирают из родительской семьи и воспитывают в некоем сообществе. Эти обстоятельства помогают им не подхватить типичные для традиционной семьи недуги – такие, как соперничество и ревность. Нетрудно заметить, что эта модель Платона сыграла важнейшую роль в организации как вымышленных утопий (у Герберта Уэллса и Олдоса Хаксли и др.), так и реальных коммун (как, например, коммуны Твин Оукс, созданной по модели Б. Ф. Скиннера, в подробностях изложенной им в романе-трактате «Уолден Два» (
В «Утопии» Томаса Мора, в отличие от платоновской, акцент сделан не столько на качестве, сколько на количестве людей. Количественное ограничение может рассматриваться как протомальтузианская концепция стабильности: при отсутствии контроля над рождаемостью уже имеющееся население распределяется у Мора между городами, т. к. наиболее благоприятным для отдельного города считается население, не превышающее 6000 людей. В Утопии любое семейство должно состоять не менее, чем из 10 и не более, чем из 16 взрослых. Число детей не определено. Такая численность соблюдается путем присоединения «излишних членов» слишком крупных семейств к маленьким семействам. Хотелось бы посмотреть на то, как именно осуществлялось бы подобное «присоединение», и как определялись те, кого следует считать «излишними членами»! Нетрудно усмотреть в этом демографическом усовершенствовании обычную моровскую «волю к порядку», к разумности и ренессансной симметрии. В самом деле, разве можно найти какое-либо прагматическое, практическое основание для подобного размера семей или конкретно для этих цифр?
Семья в Утопии имеет традиционный уклад, но формируется она с учетом протоевгенической идеи: как невеста, так и жених, вместе с представителями каждой стороны имеют возможность селекции, ибо до брака оценивают физическую стать будущего спутника жизни. Подлинно евгеническим компонентом социально-биологического контроля в «Утопии» может считаться лишь контроль над смертью, а именно, эвтаназия тяжелобольных пожилых людей. Да и та проводится после длительных увещеваний несчастного больного и практически с его согласия. Напомним, что эвтаназия в системе Платона должна была применяться и для уничтожения дисгенических детей, рождавшихся от неразрешенных связей.
Протоевгенические предложения звучат и у Томмазо Кампанеллы: в его Городе Солнца ведется наблюдение за тем, чтобы «сочетание» мужчин и женщин давало наилучшее потомство. Сравнивая деторождение с выведением лучших пород лошадей, Кампанелла рекомендует не пренебрегать человеческой породой, следя за тем, чтобы мужчины соединялись с подходящими им по строению тела женщинами: например, полные с худыми. Как и у Мора, производство потомства находится в сфере интересов государства. Интерес частных лиц соблюдается постольку, поскольку они являются частью государства.
Обращение писателей с центральными идеями философии Томаса Мальтуса (1766–1834), автора всемирно известной формулы, описывающей соотношение темпов роста населения и темпов увеличения производства средств существования как соотношение геометрической и арифметической прогрессий, было достаточно вольным. Доказательством такой вольности служит и «Дивный новый мир» Хаксли. Там, как мы знаем, практикуются внушенные с младых ногтей мальтузианские приемы. Женщинам детородного возраста предписано носить мальтузианские пояса – противозачаточные «патронташи»[194].
Среди многочисленных откликов на роман обращает на себя внимание рецензия Шарлотты Холден, писательницы, которая в то время была женой Дж. Б. С. Холдена. Она пишет о том, что невозможно представить реального современного ученого, способного плодотворно работать в Новом мире, что текст Хаксли – бесспорно, пародия на «научную точку зрения». Шарлотте Холден гораздо больше импонирует то, с каким блеском писателю удалось передать психологию новых людей, чье главное удовольствие состоит в беспорядочном безопасном сексе. Автор рецензии указывает и на маленькое несоответствие изображаемого будущего и настоящих открытий в области биохимии: «Спустя шестьсот лет ни одна юная особа не будет носить столь примитивную деталь одежды, как мальтузианский пояс, начиненный контрацептивами, в то время как периодические инъекции подходящих гормонов дадут ей надлежащее предохранение»[195]. В данном вопросе и Хаксли, и Шарлота Холден ошиблись в своих прогнозах.