Методы отрицательного контроля, сформулированные, во-первых, как критика гальтоновских предложений и, во-вторых, как попытка снизить рождаемость среди «генетических неудачников», были изначально следствием наивных и ошибочных представлений о том, что человечество будет производить все больше здоровых людей, если прибегнет к сегрегации, стерилизации, кастрации или эвтаназии «носителей нездоровой наследственности». К таковым в разных странах причислялись не только слабоумные и психически больные, но и люди с различными физическими пороками, эпилептики, слепые, слабовидящие, глухие, алкоголики, наркоманы, преступники, сексуальные извращенцы, нищие и бродяги. Перед всяким, кто приступал к решению этических вопросов, поставленных евгеникой, возникала и по-прежнему возникает проблема приоритета: что ценней – конкретная, уже существующая человеческая жизнь, потребности отдельной личности или судьба человечества, глобальные интересы будущих поколений? Евгенисты исходят из того, что наши моральные обязательства относятся ко всем грядущим поколениям, и что дети – не собственность родителей. В большинстве же случаев родители вовсе не задумываются над своей биологической ответственностью перед ребенком и его потомством[211]. В таких координатах евгенисты предлагают рассматривать смысл индивидуальной жизни.
С 1907 г. в США были впервые приняты законы, предписывающие стерилизацию определенных категорий неугодных обществу граждан. Первыми СМИ, отреагировавшими на опасные тенденции государственной евгенической политики, были издания Синдиката Херста, предупреждавшие о грядущей насильственной стерилизации 14 миллионов граждан Америки. В те же годы многие интеллектуалы, в том числе фабианцы (например, Бернард Шоу), искренне полагали, что лишь евгеническая религия способна спасти нашу цивилизацию от участи, постигшей все предшествующие цивилизации. Называя евгенику религией, Шоу подчеркивал ее мессианский характер. Вот что заявил британский драматург в лекции, прочитанной на заседании Лондонского общества евгенического просвещения:
Некоторые аспекты евгенической политики неизбежно приведут нас к необходимости прибегнуть к газовой камере. Великое множество людей придется убрать просто потому, что другим приходится тратить свое время на то, чтобы о них заботиться[212].
Часть британских газет осудила Шоу, а вместе с ним и евгенику в целом, ибо с его легкой руки она предстала опороченной образом газовой камеры.
<p>Предтечи Дивного нового мира. Уэллс и анти-Уэллс</p>Одним из первых произведений, затронувших евгеническую тему, был роман Роберта Чэмберса «Король в желтом» (Chambers R. W. The King in Yellow, 1895). В фантазии о городе будущего – Нью-Йорке 1920-х, Чэмберс поместил Правительственную газовую камеру на Вашингтон-Сквер. Никаких пояснений относительно назначения данного устройства не требовалось – читателю и так должно было быть понятно, что камера предназначалась для устранения как неугодных, так и непригодных. (В Америке 1910-х споры об эвтаназии «дисгенических» граждан были особенно жаркими.)
Очередным произведением, где евгеническая тема играет не последнюю роль, стал самый главный утопический текст Америки – «Глядя назад: 2000–1887» (Looking Backward: 2002–1887, 1898). В романе Эдварда Беллами демографические проблемы решены с помощью евгеники. В представленном автором мире 2000 г. браки заключаются только между теми, кто проявил исключительные способности на общественном поприще. Остальное население представляет собой низшие классы, обреченные на целибат и стерильность – они никогда не произведут на свет потомство. Так, впервые в истории литературы Новейшего времени утопия получила не только защиту от внешнего врага, но и внутренние, биологические механизмы самосохранения.
Нельзя не отметить роль Г. К. Честертона – единственного английского писателя, выступившего с убедительной и пространной критикой евгенических идей и евгенической политики в книге «Евгеника и другое зло: Аргумент против научно-организованного общества» (Eugenics and Other Evils: An Argument Against the Scientifically Organized State, 1922).
