Абсолютного средства нет. Даже при самых идеальных объективных условиях человек будет относиться к ним субъективно. И будет возмущаться справедливостью, субъективно воспринимая ее как несправедливость, и будет мучиться из-за мелочей, субъективно не считая их мелочами, — и, словом, будет нарушать свое психическое благополучие и тем самым укорачивать себе жизнь.
Что же может спасти человека от самого себя?
В значительной степени — юмор.
— Жаловаться на неприятности — удваивать зло; смеяться над ними — его уничтожать, — говорит Конфуций.
— Когда человек улыбается, а еще больше — когда смеется, он словно продлевает свою жизнь, — говорит Лоуренс Стерн.
А Михаил Георгиевич Фулиди высказывается о юморе более обстоятельно:
— Мы все на работе настолько заряжены, что нам необходима разрядка. И здесь нас выручает юмор: на другую разрядку просто нет времени. Кстати, юмор — надежный метод интенсивной терапии. Самой ценной чертой этого метода, по сравнению с другими, является отсутствие противопоказаний к применению.
Высказывания Конфуция, Стерна и своих непосредственных сотрудников обобщает и одновременно конкретизирует А. П. Зильбер:
— Юмор — великий лекарь, и он нам нужен для продления не только наших собственных жизней, но и для продления жизней наших больных.
Очень важно, что этот лекарь работает в отделении анестезиологии и реаниматологии Карельской республиканской больницы.
Мы с ним встретились на шуточной сессии КАРОАР, посвященной 129-летию первого наркоза. Он, великий лекарь, с помощью своего ассистента А. П. Зильбера делал доклад на тему «Первые туристы-реаниматологи» (ибо сессия проходила под знаком содружества реаниматологии и туризма, являющегося одним из видов реаниматологии).
Великий лекарь Смех принимал участие в каждом пункте программы юбилейной сессии, он руководил и табором знаменитых капитанов-анестезиологов, и ансамблем «Фторотон» (всего одна буква изменена в названии наркотизирующего средства «фторотан»), и турниром поэтов.
В этом коллективе нашли свое подтверждение слова Толстого: ничто так не сближает людей, как смех. К этому можно добавить: и ничто так не оживляет людей.
Потому что, вопреки формальной логике, оживлять нужно не только мертвых, оживлять нужно прежде всего живых. Чтобы они почувствовали жизнь, чтобы они по-настоящему прониклись жизнью, которую они имеют свойство не замечать до тех пор, пока не приходится с ней расставаться, — их нужно оживлять высокими идеями, благородными чувствами и мечтами, а также юмором, который по своей природе несет в себе жизнь. И продлевает жизнь, в отличие от очень многих вещей, которые, к сожалению, ее укорачивают.
У бога вечного мрака Эреба и богини ночи Никты было два сына-близнеца: Танатос и Гипнос. Хорошие были мальчики, внешне очень похожие друг на друга, только характерами разные: Танатос пошел в отца, а Гипнос — в мать.
— Если уж мрак, то навечно, — говорил Танатос, погружая людей в вечный мрак.
— Ну зачем же навечно? — возражал ему Гипнос, следуя непостоянству матери — Ночи. — Пусть на ночь они погружаются во мрак, а утром опять возвращаются к свету.
— К свету? — подозрительно косился на сына старый Эреб, всю свою вечную жизнь ревновавший жену к богу света. И, видимо, не без повода: дочка-то у него, у Эреба, — Гемера, богиня дня. А откуда у бога вечного мрака появиться дочке — богине дня?
Хотя, конечно, дети любят все делать наоборот: ты им — мрак, они тебе — свет. Ты им — свет, они тебе — мрак. И никогда не знаешь, что из них вырастет. Вот хотя бы близнецы эти, Танатос и Гипнос: выросли, и один стал богом смерти, а другой — богом сна, то есть, можно сказать, богом жизни, потому что сон для жизни необходим.
В те давние (как, впрочем, и в самые недавние) времена анестезиологии еще не было как науки. Конечно, люди спали, но каждый сам по себе, когда ему вздумается. А так, чтобы человека усыпить и, пока он спит, сделать ему какую-нибудь целебную операцию, — этого, конечно, не было в те мифические времена.
И тут у Гипноса родился еще один брат — Эфир. (Впоследствии он стал богом самого лучезарного слоя воздуха, что отнюдь не ослабило подозрений его отца относительно бога света.)
Гипнос и Эфир — это уже почти анестезиология. Вдвоем они могли усыпить так, что им позавидовал бы и сам Танатос. Правда, задачи у них были разные: Танатос усыплял для смерти, а Эфир с Гипносом — для жизни. В одной семье — и такие противоположности. Мрак и свет, жизнь и смерть — все в этой семье перепуталось. Может быть, тут свою роль сыграл дедушка, которого звали Хаос.
Впервые анестезиологические способности Эфира обнаружил Теофраст Бомбаст Парацельс, уже не мифический, а реальный человек, имевший дело не с мифическим, а с реальным эфиром. В 1540 году Парацельс обнаружил, что эфир способен не только усыпить человека, но даже усыпить в нем ощущение боли, что очень важно, когда хочешь сделать ему операцию.
Все это Парацельс обнаружил. Но до первой такой операции оставалось еще триста лет. А до настоящего расцвета анестезиологии — целых четыреста, а то и пятьсот.
