Но «семейник» уговаривал, «смотрящий» возмущался, и я продолжил играть через «не хочу». Чемпионат растянулся ещё на сутки. Беспрерывно меняя доски и соперников, день превратился в игровой конвейер. У армянина с грузином выиграл, киргизу проиграл - «катал» я уже без медитаций и по инерции взял третье место.
В финал вышли киргиз с азербайджанцем. Принципиальную для двух землячеств схватку отложили до утра. Игра намечалась столь грандиозной, что под неё решили очистить от коек целую секцию. Местный тотализатор принимал ставки один к полутора, где киргиз был фаворитом. Страсти так умело накалялись, что прийти посмотреть на их игру решил и я.
Однако ночью к киргизу прицепились. Из-за неосторожно кинутого им слова, его избили в булькающий фарш и, подняв вопрос на блатной сходке, большинством азербайджанских голосов выкинули бедолагу в «козлятник». Киргизу засчитали техническое поражение.
И сутки напролёт чёрная от небритых лиц секция отмечала гортанными песнями заслуженную победу Санана Бакинского.
Когда-то давным-давно и на воле мы с друзьями уезжали под Малоярославец на лесную поляну отмечать самый длинный день в году. Несколько сотен парней встречали с подругами Купальскую ночь, водили огромный хоровод вокруг костра, прыгали сквозь стену огня, тешились в молодецких игрищах, гнали к речке огненное колесо и до утра славили Родных Богов. Особо счастливые всю ночь искали цветок папоротника и продолжали свой Род.
В лефортовском заточении я был на два года отрезан от лесных полян, однако это не мешало мне пусть и символически, но всё же жечь в камере огонь, возносить Богам требы и обливаться ледяной водой.
Сейчас же я в чёрном лагере, а это почти свобода. Почему бы мне не разжечь костерок и на костромской земле?
Начал с куклы. В швейном цехе промзоны мой товарищ, не раз выручавший меня с новой робой, сшил мне набитый обрезками ткани манекен из белой ткани. Ни много, ни мало — в человеческий рост. «И как же мы его пронесём мимо вахты?» - удивился я, ожидая увидеть куклу максимум в полметра. «Оденем, и сам дойдёт», - успокоил мастер.
В воскресенье днём, когда штаб опустел от начальников, и дежурные на постах сосредоточились на обеде, весельчаки из «швейки» пошли через весь лагерь. Куклу они держали за руки. Ярило, пока ещё безликий, был облачён в робу, на голове красовалась зековская кепка - «феска», и мужики явно ловили кайф от зрелищного шествия. Они без проблем, на русское «авось» минули все посты, пряча куклу в небольшой толпе. «Вуду! Вуду пипл!» - раздавались крики. «Экстремисту друга сшили!» «Лучше бы ему подругу связали!» «Он же зек, не западло и друга.»
Я, не дожидаясь, пока остроумие зеков зашкалит, отобрал у них куклу, поблагодарил за участие и спрятал Ярило в каптёрке.
Планы подготовиться к празднику тихо провалились в самом начале.
Уже вечером, когда я поблагодарил мастера чаем с пряниками, он достал свёрток. Я развернул бумагу и скрыть восхищение даже не пытался. Длинный красный пояс, вышитый белыми узорами солярных символов с пушистыми кистями на концах — даже для воли он был шикарен. Я повязал пояс и почувствовал себя проповедником старых добрых традиций. Начинать рассказывать о них я был готов хоть сейчас, но, всё же, стоило подготовить и сам праздник. До солнцестояния оставалась ещё неделя, и я спешил. Тем более, что слухи о предстоящем языческом ритуале разошлись по лагерю в миг.
Знакомый татуировщик с удовольствием взялся изобразить лицо юноши, идущего на самосожжение. Понятное дело, он тут же напросился на праздник.
Ребят с «лесопилки» я уговорил пронести тайком пару мешков сухой стружки для розжига священных костров. Ещё они пообещали сделать небольшое деревянное колесо. Узнав о священных кострах, число гостей увеличилось на бригаду работников пилорамы.
Дело упёрлось в дрова. Тащить их с промки в тайне от администрации было нереально. Я всё ещё наивно полагал, что о моих приготовлениях в штабе ничего не знают. Выручил наш «смотрящий» за отрядом — азербайджанец Салман. В бараке планировали менять сгнившие полы, и месяца два назад в лагерь завезли несколько кубов половой доски. Они были заботливо укрыты от дождя плёнкой и ждали своего часа. Когда в зоне вырубали свет, мужики нет-нет, но таскали дровишки для чифира. Узнав о моих трудностях, Салман сам предложил взять столько дров, сколько мне нужно. До сих пор не знаю, почему он мне помогал. До сих пор гадаю, почему каждый раз он здоровался со мной: «Зик хай, Экстро!»
Оставалось подобрать место для костра.
Наш двухэтажный белёный барак опадал кусками усталого кирпича и медленно погружался, словно тонул в костромскую болотистую землю. Трещины, одны другой толще, чёрными морщинами исчертили фасад. Барак чинили, латали и гримировали, выжимая из полуживого старика пользу, до последнего его вздоха. В конце-концов барак возьмёт свою жертву, прихватив на тот свет пару сонных неудачников. Но пока он трещал, хрустел, но держался.
