Папа сел на корточки и стал гладить маму по спине, глядя на Кине. Но ни недоумения, ни осуждения на лице у него не было.
– Спокойно. Это всего лишь куртка. Ну и немного краски, – промямлила Кине. Она вспомнила, что и глаза у нее подведены черным косметическим карандашом, который она пожелала среди прочих вещей. Но почему-то догадывалась, что дело не в куртке и не в подводке. Мама и папа боялись за нее. По-настоящему. И боятся до сих пор. У их ребенка неприятности в школе, конфликты с преподавателями и одноклассниками, потом эта проклятая стена – словом, одно к одному…
Кине хотела обнять их, но не решалась покинуть пузырь. Она стащила с себя куртку и бросила на пол. Все равно куртка провоняла рыбой.
– Послушайте… Я тут подумала… – Слова застревали в горле. Мама и папа смотрели на нее, и притворяться, что все нормально, было нелегко. Кине сделала еще одну попытку.
– Я тут надумала в школу завтра сгонять, – сказала она как можно безразличнее.
На мгновение стало очень тихо.
– Значит, ты покинешь пузырь? – осторожно спросил папа.
Кине так яростно замотала головой, что он предостерегающе поднял руки:
– Нет, нет, нет, все в порядке, Кине. Все хорошо. Прекрасно, что ты собираешься в школу. Мы с мамой рады, правда, Сунне?
Он легонько подтолкнул маму, и она утвердительно кивнула. Потом сдернула с головы шапочку и запустила тонкие пальцы в волосы. Такие же черные, как у Кине. Волосы, пожалуй, единственное, что Кине от нее унаследовала.
На лицах мамы и папы читались тревога и облегчение. Кине стало стыдно. Она думала про школу все утро, пока висела над городом, но вовсе не ради спокойствия мамы и папы. Она хотела повидать Аврору и Виви. А еще хотела отомстить Ярле. Он на своей шкуре прочувствует, какой она Пузырь. Теперь она сильная и на многое способна.
– Будешь спать в своей комнате? – спросила мама.
– Да нет… Все и так отлично, я могу примоститься на крыше. У меня тут внутри тепло и есть все, что нужно, – ответила Кине. Но слова ее были правдой только отчасти.
Папа подошел к пузырю:
– Знаешь, что мы сделаем, Кине? Мы уберем пленку с пробоины, чтобы ты могла влететь в комнату и ночевать у себя. Как тебе идея?
Кине кивнула, изо всех сил удерживая слезы.
Мама вошла в комнату, чтобы в пятнадцатый раз пожелать Кине спокойной ночи и заверить ее, что никакой полиции не будет. Уходя, мама задержалась в дверях, будто хотела сказать что-то еще. Казалось, она мысленно пробегала список рекомендаций для родителей – что сказать ребенку, убежавшему из дома. Но, видимо, список был уже на исходе.
Мама не умолкала весь вечер, то и дело спрашивая, не хочет ли Кине о чем-нибудь поговорить. Кине не хотела. А может, и хотела. Она сама не знала, она всегда разрывалась между мамой, которая готова болтать обо всем на свете, и молчаливым папой, который согласен говорить разве что о горных породах и землетрясениях. В идеальном мире все было бы наоборот: вместо неуравновешенной мамы за разговоры отвечал бы папа.
Он, конечно, и в неидеальном мире умел разговаривать, но по-своему, по-папиному. Например, принимался рассуждать о том, сможет ли городской совет установить самую большую в мире рождественскую ель или нет, потому что для такой тяжелой ели потребуется специальное оборудование, а значит, придется удовлетвориться седьмой по величине елью, и то в лучшем случае. А такой елью никого не удивить.
Мама все еще оставалась в тренировочном костюме. Типа она всегда должна быть в боевой готовности для борьбы с бактериями. Кине словом не обмолвилась, что видела ее в кондитерской. Эту мамину ложь она сохранит для себя, чтобы собственное вранье не казалось таким… вопиющим.
Мама затянула волосы на затылке в конский хвостик, откашлялась.
– Может, хочешь спать со светом? Включить тебе лампу? – спросила она слишком уж бодрым голосом. Зажгла лампу, но тут же спохватилась.
– Выключить? Ну да, конечно. Или включить… – Ее рука вновь потянулась к кнопке.
– Мама…
– Хорошо, не буду. Спокойной ночи, – сказала мама в сто первый раз и ушла, оставив дверь нараспашку. Наконец стало тихо.
Кине улеглась на живот мумии, сытая и осоловевшая после пиццы папиного приготовления. Она ненадолго покидала пузырь, но старалась держаться к нему поближе, чтобы при необходимости юркнуть обратно. Необходимости не возникло. Все было… как-то непривычно. На удивление спокойно. За ужином мама даже ни разу не вспомнила ни про жир, ни про микробов.
Рождественские подарки так и лежали в прихожей, хотя крайний срок их отправки истек еще несколько дней назад. Из ряда вон выходящий факт, он говорил о том, что последние дни мама и папа были не в себе. С одной стороны, грустно, с другой – приятно. Да, скорее приятно.
Спать где бы то ни было, кроме пузыря, Кине отказалась. Для него нашлось гениальное место – дыра в стене. Он встал так, что одно его полушарие находилось в комнате, а другое выступало наружу. Получилось самое крутое на свете, круглое, как шар, окно. А Кине одновременно находилась и в своей комнате, и на улице.