— Ему было плевать. Он запирался в своём кабинете и никого не хотел видеть. Я знаю, что он переживал горе, но и я тоже! Мне нужно было отцовское плечо, его внимание и любовь. Мне нужен был мой папа, с которым мы придумывали игры и соревновались в поедании маминых фирменных пирóни… — Медея, боясь показать себя настоящую — сломленную девочку, мечтающую о том, чтобы всё было как прежде, закрыла лицо руками. — Однажды я подслушала его. Сначала я думала, что он разговаривал сам с собой, но это было не так. Клянусь! Он называл именем сестры медальон. Он разговаривал с ним!
Опять смутные, неясные воспоминания, от которых Сокола затошнило.
— С-старейшина моего племени г-говорила, что нивры л-любили запечатывать в-виновных в м-магические артефакты. Это н-некие ам-мулеты, кот-торые дол-лжны были п-помогать б-бороться с д-духами, — Стриго моргнул своими большими янтарными глазами и прижал длинные ушки к голове. — В-виновный запер-рт, он н-ничего н-не понимает и не в-видит. Он к-как будто п-пропадает из ж-жизни… Это страшно…
— Не хотел бы я оказаться в такой ситуации…
— Уверена, что моя сестра — тоже. Я стала следить за отцом. Постоянно. Один раз он с кем-то общался в своём кабинете, тот мужчина выглядел пугающе: у него на щеке был длинный и некрасивый шрам. Отец говорил очень абстрактно, словно за его словами пристально следили, но я поняла, что речь шла о Кулларе и о ком-то, кто не знал о моей запертой сестре. Если медальон и правда ниврийский, а отец обладал силой, то вдруг тот, кто находится в столице, тоже обладает магией? Вдруг там целая группа? — Медея горько хмыкнула. — Это звучит бредово, ведь люди не могут обладать магией, но… Ты, Сокол, прямое этому доказательство!
— Отвратительное доказательство.
— Тем не менее, это уже что-то значит… Тогда я не знала о его способностях, я пыталась поговорить с ним, но он сказал, что есть вещи, которые не должны меня касаться. Я так разозлилась на него, на эти бессмысленные тайны. Он ударил меня. Назвал… грязной оборванкой и… это стало последней каплей.
Сокол почувствовал невыносимую боль, проснувшуюся где-то внутри. Эта боль не принадлежала ему, она была чужой.
— Как он посмел ударить тебя?
— Я не знаю. Он был… очень зол. Эта ситуация изменила моё восприятие. Я сбежала. Скиталась много времени и не имела ни малейшего понятия, что мне делать. Я ненавидела собственного отца, но при этом я так хотела, чтобы он нашёл меня и извинился. Разумеется, это не произошло, и мне ничего не оставалось, как презирать его. А потом появился ты. И у меня возник план. Спонтанный.
— Ты решила пробраться в дом своего отца с помощью меня. Да, я помню. Я был приманкой.
— Я не знала, будет он там или нет. Я боялась встречаться с ним лицом к лицу. В той таверне могли быть люди, которые прислуживали ему. А ты точно был не из их числа. Я должна была попытать удачу.
— Ради… медальона?
Медея, радуясь, что Сокол уловил её мысли, одобрительно кивнула.
— Да. Именно из-за него.
— То есть ты не знала, будет ли твой отец в доме, а вместе с ним не знала, будет ли там твоя побрякушка?
— Да.
— Это максимально идиотский план.
— Да, я плохо соображала. Да, я понимала, что риск был велик, но для этого у меня был ты!
— Люди, которые там жили, были под гипнозом. Твой отец был настроен очень агрессивно, и он вполне реально хотел нас прибить.
— Но ты тоже оказался с сюрпризом.
Сокол нахмурился. Ему не нравилось, что его жизнью хотели воспользоваться в своих целях, о которых ему рассказали лишь сейчас. Непродуманный план, основанный на фразе «только бы повезло», заставлял его мысленно стонать от злости.
— И оно стоило того?
Медея достала спрятанный под курткой серебряный медальон, переливающийся в языках пламени оранжевым. На его крышке был красивый, ювелирно маленький и тонкий рисунок.
— Именно поэтому мне нужно в столицу. Там живёт моя тётя, и я должна рассказать ей о мужчине со шрамом. И об отце тоже. Она влиятельна в Кулларе, она точно поможет мне!
Сокол скептически поднял бровь.
— Не смотри так!
— Этот план тоже так себе.
— Если у тебя есть лучше, то я с удовольствием выслушаю твои умные предложения.
Сокол отложил глубокую тарелку с лежавшим на дне мясом, и только тогда Стриго, не сумевший вернуть Медее её посуду, стал сам хлебать скудные остатки наваристого бульона.
— У меня в любом случае свободы слова нет.
— Я не принуждаю тебя. И не принуждала.
— Ну, глеты за первую часть работы я так и не получил, что считаю крайне несправедливым. Похвасталась мешком, но в руки не отдала…
— Ой, Сокол, — Медея кинула в наёмника ботинок, — я заплачу тебе.
— Тогда есть стимул работать, — он размял шею и хрустнул пальцами. — Спасибо, что поделилась. Я понимаю, как тяжело и…
— Не надо никаких слов. Я сделала это не ради того, чтобы меня пожалели. Я собираюсь ложиться. Уже и так поздно.
Стриго с завидной скоростью разобрался с порцией Медеей, подхватил тарелку Сокола и понёс к озеру — помыть. Сам Сокол пошёл с ним, чтобы набрать воды и потушить огонь.
