Пыльные перья полностью

– Значит, такие были варианты! Валентина может быть вспыльчива или может принимать опрометчивые решения, но она не идиотка, она бы не пошла на смерть. Вы. Вы со своими бумажками! Со своей бюрократией. Ты же герой сказки, так почему… – Она увидела в дверях Виктора, полностью одетого, застегнутого на все пуговицы. По ногам потянуло холодом. И ощущением утекающего времени. Она знала место. И не знала, сколько у нее еще времени. Не знала, сможет ли она сделать хоть что-то. Была одна глупая девочка, и она уклонялась от всех тренировок разом. Были люди, которые ушли, оставив девочку видеть сладкий сон в постели. Однажды девочка проснулась рядом с обгоревшими руинами и долго ходила по пепелищу, тщетно пытаясь дозваться маму и папу – и даже старого Колокола, с которым ей запрещено было разговаривать. Виктор смотрел на нее, и Саша знала, что он смотрит вроде бы на нее, а во рту чувствует только пепел. Они оба знали, что это такое. Они знали, что такое обгоревший остов дома, что такое пустые гнезда. Вот только Сашу это чуть не убило. А для Виктора было ровно тем, из чего он был сделан. Из множества чужих смертей, с пустым гнездом вместо сердца. Виктор – это напоминание. Времени нет. И что я сделаю? Я ничего не сделаю. Но я попробую.

Виктор смотрел на нее прямо, не отводя взгляд: «Уходи». Ровно это Саша и собиралась сделать, развернулась к Ивану, позволила ослепить себя в очередной раз. Что случилось с этими девушками? Они все были ослеплены солнцем.

– Согревай меня сколько угодно. Укутай золотом. Обещай мне лучшую жизнь и вечное лето. Делай со мной что хочешь. Но я не буду твоей маленькой птичкой, Иванушка, до тех пор, пока все, что ты мне скармливаешь, – это ложь за ложью. И обещания, которые ты не собираешься выполнять.

Может быть, она всерьез надеялась его этим ранить. Задеть. Хоть немного. Почему больно всегда мне, почему горю всегда я, почему вы все стоите, словно статуи, и бросаете мне всё новые угли под ноги, будто это смешно? «Пусть танцует, давайте посмотрим, как она танцует». Пока я не упаду, не перестану уворачиваться. «А и что ей? Она в огне не горит».

Саше нравилось думать, что он такой же. Что вспыхивает необдуманно, что улыбается как солнышко, излучает переполняющие его чувства всем телом. Ей хотелось думать, что есть кто-то как она. Кому огня надо бы бояться, а он тянется к нему всем телом.

Он не был таким. Он был тот же трус. С его бумажками, распоряжениями и горячей, как свежие пирожки, ложью. Налетай.

Он, великодушный и горячий, как небесное светило, смотрел на нее, почти не моргая.

– Второго шанса у тебя не будет, Сашенька.

Саша помнила маскарад и то, как ей казалось, что все звезды запутались у нее в волосах, пока их не выбрали обгоревшие покойники. И ей бы еще тогда подумать. Она с чем-то прощалась. С ощущением защищенности. С домом, о котором мечтала. С чем-то, что он едва ли мог понять. Едва ли хотел.

– Взгляни на меня, Иванушка. У меня никогда не было второго шанса. Я смертна до смешного, до нелепого. У меня – только сегодня. И потому эту карту я разыграю по-своему. До свидания. – Она коротко поклонилась Ивану – опаляющий жар коснулся волос и шеи, на которой висела цепочка с ключом, – и после обернулась к Виктору. Мы, смертные, так устроены. Нам тем жарче и тем задорнее, чем больше этот раз похож на последний. Саша улыбалась, а в комнате было томно и было жарко, Саше было смешно, она смотрела в глаза, когда кланялась. – И вам, Виктор. Надеюсь, вы спите спокойно, отправляя своих любовниц, своих племянниц и своих воспитанниц выигрывать ваши войны.

Ключ прижимался к груди, шепнул ей негромко, нетерпеливо, чуть дергался. Предупреждал: «Беги». Еще одно прикосновение, он там и замер, слушая стук сердца, ключу всегда было нужно бьющееся сердце. «Беги».

И Саша побежала. Прочь от ядовитого медового воздуха номера и чужой любви, чужой бюрократии и чужой канцелярской имитации дома – прочь. Саше было смешно, она неслась по коридорам, прекрасно зная, что механические глаза камер смотрят на нее с осуждением, но выбежала она из королевского люкса, и, значит, ей это было позволено.

Она не думала о людях-нелюдях, оставленных в номере. Что она? Очередная сиротка в бесконечной череде Центров этой огромной страны. Что с ней еще можно сделать, что у нее еще можно отнять? Она знает пустые гнезда и иногда не помнит ничего, кроме пепла во рту.

Ну что вы еще можете со мной сделать? Здесь нет вашей власти.

И это было похоже на освобождение.