Рабочий-большевик в подполье полностью

Мы встретили тут передовых местных рабочих — Лушева из порта и Черепанова с одного из лесопильных заводов. Это были активисты первого в Архангельске социал- демократического кружка рабочих, организованного А. В. Шестаковым. В этот первый кружок входили кроме перечисленных трех товарищей Двинов, Шмаров, Близнин и Байдушев. В скором времени с этим кружком начал заниматься Фишер по выработке марксистского миросозерцания. Лушев, рыжий здоровый парень, и Черепанов, маленький, черненький, — оба интересовались больше чисто культурно-просветительной работой. Они потом составили театральный кружок во главе с А. А. Сухиным и выступали публично на сцене то в обществе трезвости, то в народных гуляньях в садах, пользуясь большой популярностью среди соломбальских рабочих.

Тут гуляли они неспроста — они представляли из себя как бы биржу труда. Каждый безработный мог узнать от них, где имеется работа, а где ее нет. На этой же улице жил один из политических ссыльных, доктор Галюн. «Поближе к рабочим», как говорил он. Он-то первый и ввел Шестакова в колонию политических ссыльных.

В Соломбале жили еще несколько товарищей, «поближе к рабочим». К одному из них мы зашли в этот вечер обогреться с Марией Германовной. По этому случаю на столе скоро появился самоварчик и бутылка зубровки, как результат «общения с рабочими». Товарищ, к которому мы зашли, ничего не знал о существовании кружка, да и тянулся, как мы увидели, больше к зубровке, от которой отказались Мария Германовна и я.

На другой день был какой-то праздник, и твердый план сложился в моей голове. Мне нужно было провести в Соломбале собрание рабочих, подготовляемое Лушевым и Черепановым. Однако это нужно было сделать так, чтобы не попасть снова в тюрьму. Основательно обдумал место, обстановку и время, подход к этой массовке и способ замести следы. Для этого у меня было уже достаточно живого людского материала.

Со Снежинкой я иду гулять, якобы к ранней обедне. Мы выходили из дому в семь часов утра, когда еще спит весь город и лишь в церквах раздается тихий благовест. Взявшись крепко под руку, мы мчимся от одной церкви к другой, попадаем в кладбищенскую церковку, заваленную, словно пуховиками, снежными заносами...

Но план требует того, чтобы мы шли на Двину, пробежали ее широкий пушистый снежный простор и наконец попали в Соломбалу. В Архангельске достаточно церквей; мы идем по направлению к Соломбальской церкви.

А что же могут подумать, глядя на нас со стороны? Конечно, увидят только юную влюбленную парочку. Трудно будет заметить, что после часовой прогулки от церкви к церкви мы мимоходом под прямым углом вдруг забегаем в восемь часов обогреться в открытую чайную-пивную и тут целый час вдвоем за столиком попиваем чаек.

А к этому времени самая отдаленная комната пивной уже полна рабочими, среди которых снуют и хлопочут Черепанов и Лушев. Юркий, веселый Черепанов не может утерпеть, чтобы с каждым в пивной не сказать несколько слов. Пару слов бросает и мне.

— Все готово, в девять часов мы будем в моей квартире.

Среди говора, шума и оживления пивной мне больше всего бросается в глаза группа рабочих за столом, распивающая пиво, во главе с Лушевым: тут человека два одноглазых и человека три безруких. Однако безрукие очень ловко держат левой рукой стаканы с пивом, чокаются между собой и с наслаждением медленно пьют.

По дороге к поздней обедне завернули к Черепанову. Там уже собралось человек пятнадцать рабочих, среди них знакомые мне трое безруких и двое кривых. В прихожей квартиры Черепанова я расспросил его о каждом рабочем в отдельности, которых он знал с детства: кому где выбило глаз, оторвало руку... Среди собравшихся рабочих шел оживленный разговор: они ругали хозяев. На столе стояли бутылки пива, уже пустые; такие же батареи бутылок стояли под столом.

Я незаметно вмешался в разговор рабочих: рассказал им о движении рабочих в Казани, в Нижнем Новгороде, Москве, Питере, о германской социал-демократической партии, о необходимости организовать русскую социал-демократическую партию из рабочих.

— Помощи нам ждать неоткуда, мы должны надеяться на себя, сами действовать.

Было тихо, и в продолжение полутора часов звучал мой голос. Я говорил рабочим: