Соблюдая все правила безопасности, убедившись, что за мной нет хвоста, я дошел до нашего двора, поднялся на лифте на наш восьмой этаж. Автоматически достал ключи от квартиры. Но, подойдя к двери, увидел: ключи не понадобятся – дверь болтается на петлях. Меня кольнуло неприятное узнавание: будто я Матильда, но без Леона за спиной. Я пошел по коридору. Мотыльки, сверчки, бабочки меня не встретили, только тишина, лютая тишина. Я даже проверил: на месте ли аппаратик, почему я ничего не слышу? Повернул за угол. В глаза брызнул свет. Привыкнув к нему, я еще долго моргал. И эти двадцать пять кадров в секунду были снимками совсем другого мира.
Дверь болтается на петлях. Стена пробита в нескольких местах. Я вполз внутрь. Никакие бабочки не бросились на меня. На меня упал легкий дым. В глубине квартиры что-то тлело. Все растения Клотильды и Ана – деревья, кусты, цветы, зеленые джунгли – были разрублены, вырваны с корнем, затоптаны. Вот они валяются и трещат нелепым хворостом под ногами. Книжные шкафы опрокинуты, страницы пытаются сымитировать прибой. Пленки с аудиокассетами обнимают ступни, уговаривают не идти дальше. Идешь дальше. Все, что было в этом доме, перемешалось между собой и потеряло свой смысл. Наступившая несовместимость вещей, то, что они, каждая по-своему, были поломаны, то, что они все вместе стали чудовищным коллажем, делало комнату страшной. И хотя предметов как будто стало больше, комната исчезла, я был в ней, но ее не было. Несовпадение между тем, что я знал, и тем, что я видел, кружило голову.
Я оступаюсь и ударяюсь лбом о то, что было столом. Возле этого бывшего предмета валяются разрубленные кабели, провода. Гигантская радиола облита чем-то сильно пахнущим. Она исполосована, как спина раба из книги про капитана Блада. На приборной панели пустые глазницы выпавших клавиш и кнопок, черные кровоподтеки старого механизма – подожженные линии, как бывало на стенах парадных и подъездов, если подбросишь спичку. «Пахнет горелым» – так мы говорили в детстве. Здесь все пахнет горелым. В бездну упали кровать, письменный стол, диваны, кресла, стулья, фортепиано, фотографии – Винни-Пух и все-все-все. Разбитые пластинки Бобэоби лежат вперемешку и составляют странные пары. Огромное окно во всю стену – окно-стена – разбито. Снаружи дует самый колючий ветер на свете и тянет к себе, в страшный серый город, к бетонным многоэтажкам и в дым труб. Под осколками стекла я вижу какое-то расплывающееся темное пятно, но не всматриваюсь.
Если квартира была совокупностью того, что долго собиралось любящими ее и друг друга людьми, то она исчезла. А я был.
Первым я вижу Баобаба. «Это его смена», – зачем-то подумал я.
Я сначала не понял. Он стоял спиной ко мне, лицом к стене. Из его спины торчал огроменный штырь.
– А поздороваться? Как неродной.
Я обернулся на знакомый голос.
