– Не за что, Светлана Николаевна. Кто-то же должен побеспокоиться о ваших бедрах.
Андрей улыбнулся. Светлана замялась. Сначала она хотела спросить – тебя беспокоят мои бедра? – но не спросила. Потом она подумала указать на излишнюю официальность – Николаевна, – явно неуместную в бане. Но и этого она не сделала, а лишь молча уселась на нижнюю полку.
Через десять минут Андрей предложил Свете попарить ее. Света согласилась и легла.
Тут-то, в девяностоградусной жаре, поглядывая сквозь ресницы на блестящий торс Андрея, Света вдруг поняла, что ее действительно беспокоит. Нет, ее беспокоила не смерть, а собственная жизнь, которая в присутствии смерти стала пустой, пресной и будто бы чужой. Сакраментальные вопросы, которые безопасно задавать себе лет до тридцати, перед браком и ипотекой, рухнули на Свету в сорок. Где ЕЁ поступки и выбор, а где поступки и выбор, продиктованные правильными правилами? Когда она делала то, что хочет? Когда поступала так, как нравится, без оглядки на семью, общество, приличия, чужие интересы? Да никогда. Она с детства следовала не ею придуманной программе. Играла в дочки-матери, берегла себя для мужа, закончила медакадемию, вышла замуж, родила ребенка и пошла работать за гроши, чтобы приносить пользу людям. Света и раньше чувствовала себя мелкой и незначительной, но сейчас она сделалась мелкой и незначительной до тошноты. Даже примитивной. Будто она годами колотила камнем белье на реке, пока ее муж волочился за плугом. Света как-то враз возненавидела себя за свою трусость и приспособленчество, за всю ту чужую жизнь, которую она прожила. Ей хотелось выть и кричать, хотелось бунта. Но не бунта невидимого, мысленного, а бунта осязаемого, с последствиями, с любыми переменами. Внезапно ей стало страшно, что вот сейчас она успокоится, буря стихнет, ненависть схлынет, а она так ничего и не сделает, никуда не вырвется, и дни пойдут своим постылым чередом, убаюкают, затуманят, будто бы и не было всплеска, прозрения, и снова все вернется на круги своя до кончины. Привычка, безопасность и склонность к консерватизму так легко кроют свободолюбивые порывы, что они без труда покрыли бы и Светин, если б не Андрей. Ясно, что она желала его, но одного желания ей всегда было недостаточно для решительных действий. Света вообще изрядно натренировалась в подавлении своих желаний, даже самых острых и ярких. Сейчас же Андрей казался ей не просто красивым парнем, он казался ей символом, ключом к новой жизни, к новой Свете. Однако власть правильных правил, хоть и ослабла в ней достаточно, чтобы породить свободные мысли, была еще весьма сильна, чтобы позволить свободные действия. Света подняла руку, намереваясь погладить пресс Андрея, но, немного повисев над полкой, рука опала, будто лишившись мышц.
– Светлана Николаевна, ложитесь на спину.
Света перевернулась. Андрей положил горячий веник ей на грудь и медленно, с легким нажимом, провел им по всему телу, до ступней.
– Странно.
Света посмотрела на Андрея.
– Что именно?
– Такая жара, а у вас соски встали. Через купальник видно.
Света целомудренно положила руки на грудь. Ее голос осип.
– Действительно – странно.
– Да уж.
Света отвернулась к стене. Ее руку накрыла ладонь Андрея, отодвинула, легла на грудь, сжала, стянула купальник. Света все так же смотрела в сторону, изредка вздрагивая всем телом. Она боялась, что зайдет муж, боялась, что зайдет дочь, боялась забеременеть и заболеть СПИДом. А потом она уже ничего не боялась, и ей это так понравилось, что она решила больше никогда не бояться.
«Что же Андрей?» – спросит кто-то. Андрей трахнул Свету, потому что ну а кто бы не трахнул? Он был существом иного порядка, этаким буридановым ослом, только сидящим не между водой и пищей, а между жизнью и смертью, и так близко и часто подходившим к последней, что жизнью интересовался мало. Нет, не так. Жизнь привлекала его только в самых крайних, грубых, красивых, уродливых, гипертрофированных проявлениях. Андрей жил не одним днем даже, а изъебисто, не проживая дни, а сочиняя, как бы их прожить, будто жизнь была клавиатурой, с помощью которой он писал свой неповторимый не столько в силу таланта, сколько в силу ебанутости большой разудалый роман.
Однако мы отвлеклись. Если честно, мы офигеть как отвлеклись. Вернемся в «однушку».