Сонная Света заглянула на лоджию и смерила Андрея долгим взглядом, потому что встревожилась. За тот год, что они были вместе, она научилась превосходно его чувствовать. Особенно хорошо она чувствовала приближение состояний. Таким обтекаемым словом Света называла мерзкие срывы Андрея, где алкоголь был только прелюдией, спусковым механизмом, разрешавшим ему колоть в себя мефедрон и трахать в задницы молоденьких проституток. Накануне «состояния» Андрей делался молчаливым, в глазах появлялся блеск, а еще он слушал музыку, к которой обычно был равнодушен, и подолгу сидел на лоджии, выкуривая сигареты одну за другой. Это продолжалось ровно два дня. Света пыталась говорить с ним, но диалога не получалось. В конце второго дня Андрей менялся окончательно. Менялись его голос, походка, появлялись какие-то ужимки, повадки. Он становился разговорчивым, постоянно вспоминал прошлое, школьную любовь, драки, умерших пацанов, размышлял о смерти, бессмертии, Боге, призвании. Почему-то ненавидел Иисуса Христа. Звучали слова – теургия, богооставленность, водительство духа. Затем менялась его речь. Вместо цитат из Бродского и Библии он фонтанировал матом и феней, в квартире гремел Наговицын и русский рок.
Ночью второго дня Андрей затаскивал Свету в ванную и долго трахал ее, предварительно вылизав ей клитор. Все это время Света цеплялась за Андрея, как могла. Готовила ему любимую еду, брала отгулы, одевалась, как шлюха, сосала член, молилась. Она пыталась хоть что-то противопоставить его состоянию, победить его собой, но победить никак не могла. Каждое такое поражение ставило их отношения на грань разрыва, ведь Света все больше укоренялась в мысли, что Андрей ее не любит, что он чудовище, демон, что он будто питается ее болью, а она, как это ни странно, благодаря этой боли, этим страданиям чувствует себя живой. Она не понимала, почему Андрей не хочет, чтобы она заменила ему собой весь мир, ведь ей не трудно, она готова. Андрей не понимал, какого черта она хочет заменить ему собой весь мир, не слишком ли это самонадеянная хуйня? Она считала, что, когда Андрей уходит в загулы, он предает ее. Она так его и называла – предатель. Андрей свои загулы с ней никак не связывал и логику, их связывающую, не улавливал. Он мыслил так: загулам – загулово, жене – женово. Четко он мыслил, полкообразно. Кто-то может справедливо воскликнуть – как же так?! Как умная женщина, решившая ничего не бояться, и сильный самодостаточный мужчина докатились до такого говна? На самом деле, очень просто. Во-первых, зависимости насрать на твои прежние решения. Во-вторых, они оба считали алкоголизм и наркоманию следствиями сложного внутреннего мира Андрея, его трагического жизненного опыта. Он ведь был писателем, поэтом, сценаристом. Я не говорил? Вот, говорю. Он был писателем, поэтом, сценаристом. Ни ему, ни Свете не приходило в голову, что он обычный наркоман. Забавно, но именно обычность этого объяснения и мешала ему проникнуть в их головы. Андрей наркоманил, потому что выгорел, наркоманил, потому что потерял смысл жизни, который однажды нашел в литературе, наркоманил, потому что он творческая, блядь, личность, наркоманил из-за смерти сына, которая случилась пять лет назад, наркоманил, ибо умер Бог. Короче, он наркоманил из-за чего угодно. Мог даже понаркоманить из-за Достоевского, но только не из-за наркотиков, кайфа и зависимости. Охуеть – не встать расклады, правда?
Тем временем на лоджии происходила немая сцена. Сначала это была просто сцена. Сознательной немотой она обросла, когда Андрей закурил. Света отметила, что в банке лишь один чибон, и успокоилась, но стоило ему закурить вторую сигарету, как она снова напряглась. Когда же он немузыкально напел – «а у тебя СПИД, и значит, мы умрем», – ее сердце ухнуло в глубокий колодец. Ох, какой несчастной и живой она почувствовала себя в эту секунду!
Они оба не учуяли, а я учуял – на лоджии запахло достоевщиной. Ну знаете, познание мира через тьму и страдания. Бла-бла-бла. То ли я русофоб, то ли это такая русская тема – в счастье подозревать обман, а в муках – подлинность и великую настоящность. Света зашла на лоджию, прикрыла за собой дверь и села на табурет.
– Андрей…
– Светлана?
– Тебя несет?
– Подволакивает. Но не в том смысле. Пойдем в ванную.
Андрей шагнул к Свете, сжал ее грудь, прижался телом.
– Потрогай, какой он твердый.