Леночка писала стихи и прозу. И то и другое никак не повлияло на человечество. Леночка выкладывала свои тексты на фейсбуке[3], ожидая если не славы, то похвалы, потому что она была недохваленная и недолюбленная. Но вместо поклонников к Леночке на страницу пришли критики, бородатые мужчины с пенисами, и растоптали Леночкину душу желтыми пятками. Леночка кричала им, что она хорошая, что она так видит, а бородатые мужики только смеялись и шипели: «Вторично, коряво, неправдоподобно».
А Леночка, конечно, защищалась. Какое правдоподобие, если я про волшебников пишу, плакала она. Но критикам было плевать, они знали волшебников, дружили с гномами и прекрасно говорили на эльфийском. Да и тексты их мало интересовали. Критики хотели топтать молодую девчатину. Или парнятину. Все равно кого, потому что критики не могли допустить на своей земле литературы ниже Толстого и поэзии хуже Пастернака. Они так и говорили Леночке – на хую мы тебя вертели, графоманка ты штопаная!
Особенно усердствовал один рыжий господин в цилиндре и с татуировкой. А Леночка не выдержала. Она не виновата, просто ее некому было поддержать. Ее мама пила, а папа сидел в страшной тюрьме Лабытнанги, что в Заполярье. Короче, Леночка залезла в горячую ванну и двумя продольными взмахами вспорола себе вены.
Ей было семнадцать.
Вообще, тот критик в цилиндре, может быть, и не такая уж сволочь. Дело в том, что в интернете Леночка была тридцатипятилетней Ольгой из Москвы, хотя, конечно, она была Леночкой из Очёра, маленького поселка под Пермью. Однако бить тридцатипятилетнюю Ольгу из Москвы все-таки, наверное, можно, а вот бить семнадцатилетнюю Леночку из Очёра все-таки, наверное, не стоит.
Через три дня, после вскрытия и всех процедур, неотпетую Леночку зарыли в стылую уральскую землю. Еще через два дня слегка протрезвевшая мать дозвонилась мужу и сообщила чудовищную новость. Тот опал на нары. Муж сидел человеком непростым, имел телефон, железные зубы, злую волю и авторитет. В ту же ночь он пошел в побег, прихватив с собой молодого рецидивиста Колямбу, чтобы прокормиться в вечной мерзлоте. С овчарками на плечах, подпирая головами звезды и вертолеты, три дня и три ночи бежали эти сумасшедшие люди через пустоши, какие не привидятся Смаугу. На четвертые сутки, добравшись до тундры, где потрескивал от холода умирающий вереск, муж достал из телаги белую заточку и вонзил ее Колямбе в сердце. Разделав «бычка», муж развел костер, пожарил печень, съел, запил теплой кровью и побежал дальше. Его вела воля пострашнее воли к могуществу, такая воля, что никаким немцам и не снилась!
Муж, вернее – отец, хотел отомстить за дочь. Хотел узнать, какие злые люди довели его кровиночку до самоубийства. Ведь даже под купола, те самые купола, что в избытке наколоты на его груди, Леночку не допустили, не отпели, Христом Богом напоследок не приголубили. Четырнадцать лет не видел он своего ребенка, а другого ребенка у него уже не будет.
Все это превратило отца в сверхчеловека. Расступились траченные туберкулезом легкие, налились первобытной силой мышцы. Он бежал, как Фидиппид, почуявший близость Афин, лишь иногда припадая к земле, чтобы съесть ягеля или морошки. Однако отец оказался крепче грека и сумел добраться до родного Очёра. Конечно, не сразу и не пешком, а через блатную братию, через старых пересидков, прогорклой солью рассыпанных по всей русской земле. Сделали ему и паспорт, и одежду справили, и лавэ с оружием снабдили.
Не прошло и двух недель, как старый MAN привез его в Очёр и высадил на пустом автовокзале. Прошагав по поселку, который за четырнадцать лет разросся заправкой и разноцветным детсадом, отец подошел к двухэтажному дому из серого кирпича, поднялся на второй этаж и постучал. Дверь открыла жена. Она не успела ничего сказать, как из глубины квартиры ринулись опера́. И сверху, с чердака. И снизу, черт весть откуда. Отец ждал именно такой встречи. В обоих карманах его пальто лежало по пистолету с глушителем. Невинные «пух-пух-пух» шепотом разлетелись по подъезду. Отец крутился волчком и стрелял, стрелял, стрелял. Когда опера закончились, он достал руки из карманов, огляделся и шагнул к жене.
Кто убил Елену, спросил он. Литературный критик из фейсбука[4] ответила жена. Что такое фейсбук[5], спросил он. Социальная сеть, ответила жена. Что такое социальная сеть, спросил он. Тут жена зависла и протянула ему листок. На листке было написано: «Леонид Хустов, рыжий, в цилиндре, сорок лет, москвич». При чем тут литература, спросил он. Наша дочь писала стихи и прозу, ответила жена. И протянула ему файл с белыми листами. Он взял файл и навсегда исчез из Очёра.
Найти определенного литературного критика в Москве так же сложно, как найти определенного таксиста из Средней Азии там же. Однако отец справился. Не моментально, моментально он поселился в гостинице «Театральная», находя извращенное очарование в ее близости от Кремля, ФСО и видеокамер. Подняв свои уголовные связи, которые за четырнадцать лет трансформировались в уголовно-политические, через два дня отец узнал адрес Хустова.