Хустов жил неподалеку от Даниловского рынка и часто захаживал туда поесть китайской лапши. Отец пас Хустова терпеливо, как голодный волк, четко понимая, что второй возможности нанести удар у него не будет. Хустов жил одиноко и как бы летуче. Уходил из дома в обед, возвращался за полночь, все сидел в каких-то кафешках, с кем-то встречался, часто звонил и говорил, говорил, говорил. На третий день слежки отец решил действовать. Он дождался Хустова в подъезде, на пролет выше, а когда тот открыл дверь, чтобы зайти в квартиру, – отец быстро спустился и втолкнул его внутрь. Хустов возмутился, но тут же получил удар в печень и был примотан к стулу. Попытку кричать пресек скотч. Полюбовавшись делом рук своих, отец снял пальто, достал из кармана нож, штопор и плоскогубцы, красноречиво выложил их на кофейный столик, взял второй стул и сел напротив Хустова. Судя по лицу Хустова, жизнь его к этому не готовила. Он пробовал мычать, но сдулся. Отец был тонким психологом и не заговаривал с Хустовым минут пятнадцать. Просто сидел и молча на него смотрел. Разумеется, Хустов извелся.
Выждав эту чудовищную паузу, отец сходил в коридор и принес файл с прозой и стихами дочери. Он хотел, чтобы Хустов понимал, почему с ним все это происходит.
Посмотрев в белые глаза критика, отец сказал:
Отец: Я сниму скотч. Закричишь – убью.
Хустов энергично закивал. Отец снял скотч. Хустов жадно хлебнул воздуха.
Хустов: Кто вы? За что?!
Отец: Ты довел мою дочь до самоубийства. В этом, как его… фейсбуке[6].
Отец молча поднес к лицу Хустова сочинения дочери. Хустов пробежал страницу глазами. Отец положил листки на пол.
Хустов: С чего вы взяли, что это я?
Отец: С того. Не ерзай, это бесполезно.
Хустов: Ну даже если я! Господи, это же интернет! Там все понарошку.
Отец: Выходит, не все.
Отец потянулся за ножом.
Хустов: Вы сами это читали?!
Отец: Нет. Зачем?
Хустов: Умоляю, прочтите! Умоляю!
Отец поднял файл с пола и углубился в текст. Через минуту он изумленно посмотрел на Хустова.
Отец: Это ужасно.
Хустов: А я о чем? И как вы можете быть отцом Ольги, вам сколько лет?
Отец: Какой Ольги?
Хустов: Голицыной. Ей тридцать пять было. Это ее тексты.
Отец: Мою дочь зовут Елена Лямина. Ей было семнадцать лет. Она жила в поселке Очёр, под Пермью. И это ее тексты.
Хустов: Я не знаю никакой Елены Ляминой! Это тексты Ольги Голицыной, дуры московской! Вы меня спутали!
Отец заклеил Хустову рот, ушел на кухню и позвонил жене. Жена сказала, что дочь сидела в фейсбуке[7] под псевдонимом и действительно выдавала себя за Ольгу Голицыну из Москвы. Сбросив вызов, отец вернулся в комнату и отклеил скотч.
Отец: Ты прав, но не совсем. Моя дочь прикидывалась в интернете Ольгой Голицыной, но она все равно моя дочь.
Хустов: Я ведь не знал! Я думал, очередная тетка херней страдает. Вот и прошелся по ней. И не я один. Если б я знал… Семнадцать лет… Я бы вообще… я бы… Она что? Как она?
Отец: Вены в ванне вскрыла. А я из зоны в побег ушел. Подельника в тундре съел. Долго к тебе добирался.
Хустов: И что теперь? Как… со мной?
Отец: Да что с тобой-то? Дочь ерунды понаписала, да еще под чужим именем, а ты прошелся. Не убивать же тебя, в самом деле? Сейчас скотч срежу.
Хустов просиял. Отец взял нож, срезал скотч с ног, а потом одним ударом вогнал лезвие Хустову в сердце.
Отойдя к окну, отец пробормотал: «Обличая, обличай с любовью, убивая, убивай быстро».
На улице занимал позиции спецназ «Альфа». Отец улыбнулся. Вариантов ровно три: оказать сопротивление и погибнуть, сдаться и сгнить или покончить с собой. Последний вариант показался отцу справедливым. Если Елену не отпели и в рай не пустили, значит, и ему туда не надо. Не должны родители детей своих переживать. И отпетыми вместо них быть не должны.
Отец подошел к Хустову, выдернул нож, перекрестился и перерезал себе горло.
Я – человек экономный не потому, что себя пересиливаю, а потому что у меня денег нет. Когда денег нет, как-то непринужденней экономится. Без лишней душевной суеты. Нет поползновений. Тут самое главное быть бедным с детства, с младых ногтей прямо, без отклонений от генерального курса биографии. А то, если побудешь чуток не бедным, потом бедным уже не так интересно быть. В народе даже мудрость есть нецензурная по этому поводу – не жили богато, нехуй начинать.
Я и не начинаю. Зачем мне начинать?
Взять, например, куртку. Моя куплена в «Ашане» за 1200 рублей три года назад. Зимняя, между прочим. И демисезонная. И летняя, когда лето прохладное. Это удивительно, на самом деле. Всесезонная куртка благородного черного цвета с двумя карманами всего за 1200 рублей. Кто-то скажет – нищебродство! А я скажу – не надо завидовать чужому счастью. В конце концов, я не для переодеваний сюда родился, а чтобы того-сего и пятое-десятое. Бедность – это ведь не что-то осмысленное, а то, что осмыслению подлежит.