Я осмысляю бедность в сторону нахождения плюсов. Отыскать в бедности плюсы намного проще, чем разбогатеть. Про куртку я уже сказал. Плюс, как говорится, на лицо, точнее, на все туловище. Есть плюсы и духовные. Взять смирение. Разве может человек стяжать этот бесценный дар, сидя в купе или в самолете? В самолете вообще многие тщеславятся. Наверное, им кажется, что они приближаются к Богу.
Я не тщеславлюсь. Я смирился возле Брянска, когда ехал на автобусе из Перми в Геленджик пятьдесят часов бесконечного времени. Нас таких сорок человек из Перми выехало. Мы все были пустыми людьми, жаждущими моря, вина и глупого солнца. В Геленджик прибыли оптинские старцы и суровые монахини. В посту все, потому что придорожную еду невозможно есть. В думах все тяжеловесных. Кто про рай думает, кто про ад. В автобусе оба варианта кажутся приемлемыми. С той поры, что бы в моей жизни ни происходило, я всегда себе говорю: зато ты не в автобусе Пермь – Геленджик, радуйся!
И я радуюсь. Бедному проще радоваться, чем богатому. Богатому форшмак из утки наверти – не обрадуется. А я скопил денег и пошел за джинсами в магазин Colin's. Я туда раньше как в музей ходил, а тут пришел как покупатель. Первый раз в жизни. Подстерег акцию на голубом глазу. Джинсы фасона «Микки Рурк» всего за 2500 рублей. Примерил. Возрадовался. Мошонка в них лежит, как святой апостол у Христа за пазухой. Подошел на кассу. Очень, говорю, желаю приобрести. Скиньте пятьсот рублей, не будьте капиталистами. Не скинули. Я две тысячи на прилавок бросил, карманы вывернул, ногами топнул и говорю:
– Хоть все обыщи! Нету у меня больше! Полюбились они мне! Христом богом прошу.
Не продают. Две с половиной, говорят, строго фиксированная цена. А я такой – хотел бы я взглянуть в глаза той капиталистической выхухоли, которая ее зафиксировала. И в слезы. Родненькие, миленькие, говорю, отпустите за две, я человек набожный, каждый вечер буду за вас молиться Николаю Угоднику и другим религиозным деятелям. Не отпускают.
Ах так, говорю. Снял сапог, вытащил пятьсот рублей лиловые, прихлопнул на стол. Нате, говорю. Без ножа режете. Завернули джинсы. Ушел.
А как я ушел? На ногах я ушел. А что у меня на ногах? Правильно – сапоги. Натуральная кожа. Голенища топорщатся предерзостно. Общий вид излучает ауру дороговизны. 13 000 рублей в магазине Riеker пять лет тому назад стоили они. В пересчете на нынешние капиталы 20 000 рублей, не меньше. Дед мой, расточительный человек, купил их себе, потому что маялся ногами и хотел обустроить их по высшему разряду. Не успел. В рай ушел. Или в ад. Из Перми оба варианта кажутся приемлемыми. Сапоги, понятное дело, перекочевали в мою житницу. В моей житнице сильно прибыло. Я хожу в сапогах, перемешав в душе горечь утраты и радость обретения. Им совершенно ничего не делается. Они похожи на Дункана Маклауда. Чтобы их испортить, их надо зарубить мечом.
Вообще, если говорить о бедности, нельзя не сказать о стабильности, потому что бедность в нашей стране есть самое стабильное человеческое состояние. Плюс (опять плюс!) – бедные наблюдают нищих в упор, а наблюдать нищих в упор – это великая закалка. То есть, когда ты ешь кильку в томате с макаронами, при этом понимая, что поблизости кто-то ест макароны без кильки, ты ешь свою еду другим ртом. Конечно, эту ситуацию можно обыграть и вверх. Но есть макароны с килькой, понимая, что поблизости едят форшмак из утки, все же не очень естественно, потому что поедатели форшмака в автобусах не ездят, а если и ходят с тобой по одним улицам, то явно без особого желания.
А я хожу по улицам с большим желанием. Я все делаю с большим желанием. Я через свою бедность страшно изобретательный человек. Сижу как-то на остановке. А у меня на джинсах две кляксы белой краски образовались. Не знаю откуда. Я, конечно, плакал три дня по этому поводу, но перетерпел и теперь только всхлипываю. Тут девушка рядом села. Разговорились. А улица Сибирская. Пед рядом. Снуют образованные лица. А у меня две белые кляксы на штанине. Смотрю – она на них смотрит. Ухмыльнулся. Гениальные, говорю, кляксы. А она – почему? Линейка Энди Уорхола для концерна Colin's. Возможно, это две последние кляксы в творчестве Уорхола. А она – обалдеть, я сразу за них взглядом зацепилась, представляешь?
Я улыбнулся. Представляю, милая. Ты даже не представляешь, что я себе представляю, если говорить начистоту. Господи, как же хорошо, что у меня нет денег! Были бы – купил бы, как дурак, новые джинсы и ни за что бы… а тут… Коля-Марина, L&M, винишко, ты такая, а ты… Восторг!
В прорубь нырял. Безумен стал после тридцати. Не потому, что религия, нырял, а потому, что эксперимент. В Курье. Не в той, где бедные живут, а в той, где богатые. Возле мужского монастыря. Двух вещей с юности боюсь: женского монастыря и мужского. В первом, боюсь, любить будут слишком, а во втором, наоборот, невзлюбят. Равнодушия ищу. Сторонюсь сильных чувств. Всем улыбкам предпочитаю ироничные.