С Гришей Шадриным нырять поехали. А он боксер. Старая школа. Подледным плаваньем увлекается. Или рыбалкой? Не помню. Ох, говорит, и зазвенят у тебя яйца! Представил. Это как если б у меня там два музыкальных треугольника болтались. Женщинам бы понравилось. Женщины любят музыку. Разделся, а они палочку взяли и сыграли что-нибудь возвышенное. «Собачий вальс» или «Мурку». Имел бы успех. Накануне проруби чего только не представишь.
Приехали. Вышли из такси. Спустились к монастырю. Палатка стоит. В палатке – полумрак. Трапы деревянные посередине лежат. С краев земля стылая. Ни крючков, ни вешалок, ни скамеек, ни лампочек, ни обогрева, ничего. Энтузиасты православного дела толпятся. Из одежды у многих только бороды. Бакенбарды у одного. Пригляделся. Помесь Байрона с Черчиллем. Вопросы крови – причудливые вопросы. Разоблачился на левой ноге. Изящен, как цапля. Запихал шмотки в рюкзак. Полотенце не взял. И трусы запасные тоже. Ладно, думаю, джинсы можно и без трусов носить. Микки Рурк так и носит. Не будем мелочиться. Халат надел. Синий, теплый. Исключительной дороговизны. Впрыгнул в тапки. Гриша говорит: «Какой ты решительный. А вроде не пьяный…» Молчи, говорю, ушкуйник.
Вышли из палатки. Скользко. Спустились к проруби. Мостки. Поручни деревянные. Темная вода. Кама-река, помоги. Ветер поднялся.
Смотрю – девушка идет. Точно – девушка. В купальнике системы бикини. Пригляделся. Алевтина. Год назад… Пили нечаянно. В клубе «7×8». А потом я в шкафу стоял. С таким, знаете, индифферентным видом. Берег дыхание. У Алевтины, главное, муж по квартире ходит, а я в шкафу скучаю. Голый. Надо, думаю, хоть трусы надеть. А в шкафу тесно. Стал надевать и выпал из него. Мужу под ноги. Он пока изумлялся, я решил пробежаться. Люблю пробежку. Ранняя весна, ручьи. Бодрит. Галопом. За мной гнались какое-то время на машине, но я дворами утек.
Алевтина меня узнала. Ты чего, говорит, здесь делаешь, Коля? Чего-чего, говорю. Сама не видишь? Вижу, говорит. Только у меня муж в палатке переодевается и сейчас сюда придет. Он тебя знаешь как искал? Сглотнул. Про ветер забыл. Жарко. Пока менжевался, Алевтина в прорубь меня столкнула. Йотунхейм. Это из «Тора». Мир ледяных великанов. Получите, распишитесь. Вынырнул. Муж идет. Нырнул. А Гриша разговор слышал. Хохочет. Вынырнул. Лицо руками закрыл. Муж к Алевтине подошел. Нырнул. Сижу. Военный ныряльщик. Отсоси, Кьюба Гудинг – младший. Не отсосал. Задохся я. Вынырнул. Полез из проруби. Руку кто-то подал. Спасибо, говорю. Голову поднял – муж. Нет, думаю, больше я в прорубь не полезу. Зуб на зуб. Будь что будет. Сжался дополнительно.
А он не узнал. Не узнал, представляете? Такое счастье. А все потому, что Рождество. Или Крещение? Прорубь, опять же. Иисус Христос. Мельхиор, Бальтазар, Каспар. Или все же Крещение? Или Рождество?
Проникся до дрожи. Осенил себя крестным знамением. Полслужбы в храме отстоял. В монастырь думал уйти. Не ушел. Алевтина позвонила. Всколыхнулось у нее там что-то.
А муж не узнал меня, да… Как есть – не узнал. В упор прямо. Я ее и так, и сяк, и наперекосяк, а он и не узнал. Я секунд тридцать трусы лежа надевал, мог бы и запомнить. Не узнал. У меня лицо, главное, запоминающееся. Нос характерный. Подбородок волевой. Глаза веселые. У него вообще памяти на лица нет, что ли! Не узнал, гад.
Вышел я из храма, закурил, сел на кортаны. Походить перед ним, может? Но теперь-то уж что. Теперь я в Великом Новгороде. Прости, матушка-Кама, ныне в батюшке… или… хотя… короче, в реке Волхов буду я телеса свои полоскать по святому случаю. Где сам Рюрик и Вещий Олег их полоскали.
Я не отчаиваюсь. Иногда я замираю посреди трагедии, ужаса, чудовищного горя, страшной опасности и думаю – почему ты не отчаиваешься, Паша? Что, блин, с тобой не так? Ну, почувствуй! Это же конец. Это… непереносимо. Приличный человек физически не должен такое переживать. Ну, там: смерть сына, самоубийство подруги, гибель друга, воинственный алкоголизм отца, наркотическую зависимость, собственный алкоголизм, лечение гепатита С, семь сотрясений мозга, под сотню уличных драк, крайнюю бедность, депрессию, плохую тяжелую работу, пермский климат. Раньше я не мог себе ответить, почему я сухо и холодно переживал всю эту хрень. То есть у меня не возникало вопросов типа: «За что, Господи?!» Или там: «Доколе?!» Ни за что и ни доколе. Так просто, чтоб не выеживался. Но «не выеживался» как-то маловато для осмысления своих жизненных сил.