А вчера я все понял. Я такой живучий, потому что умею присваивать. Не лучшее качество. Напоминает воровство. Если в реальности кто-то умирает, я его беру, как образ, и пересаживаю в чернозем своих фантазий. У меня там такой, типа, огород, который можно изничтожить только вместе со мной. И это не обязательно мертвых людей касается. Я все присваиваю, делаю своим: книги, фильмы, песни, город, ситуации, живых людей. Я им придумываю будущее и прошлое, биографии, создаю вокруг них легенды, мифологизирую напропалую. Плоское делаю объемным, объемному добавляю граней. Это как-то само происходит. Например, Катя умерла, а я выдал ее замуж за шахматиста, обозвал Томой и наделил некоторым счастьем. Или вот Пролетарка. Обычный, в общем-то, микрорайон, если смотреть на него с реалистической колокольни. А если Пролетарку присвоить, то тут и дети необычные бродят, и сын имя отца на памятнике буковками выкладывает, и грузчики-поэты таскают цемент в «Терминале», и бывший бандит страшно избивает «шакалов», представляя себя матадором.
Когда я понял, что все присваиваю и через это присвоение выживаю, я стал вспоминать, когда это началось. Это началось семнадцать лет назад. Я влюбился в девушку, а она навсегда уехала в другой город. У меня был шок. Я две недели не ел. Потом запил. Где-то год пил, лет до шестнадцати. Я в детстве клей «мохал». Таскался по рынку с кулечком в рукаве. Едва не вернулся тогда к этому кайфу. А затем во мне что-то щелкнуло, и уехавшая девушка как бы во мне поселилась. Не в безумном смысле поселилась, то есть я с ней не разговаривал, ничего такого, а как прекрасная дева поселилась, безмолвно. Как Казанская Божья Матерь в башке Рязанова, тем более что мою тоже звали Мария.
Знаю, попахивает идолопоклонничеством. Но это не совсем так. Или совсем не так. Я не хотел приносить ей жертвы или поклоняться, я хотел ее понять. Теперь я вижу, что женские образы в моих рассказах – это попытка ее понять. И других понять. Не обязательно умерших, но обязательно пересаженных из реальности в чернозем моих фантазий. Никаких «других», конечно, нету. Они были, однако я их пересадил и мифологизировал до крайности. То есть на самом деле я пытаюсь разобраться в себе. Мои же мифы. Не так важно, от кого они оттолкнулись. Вот и получается, что литература – это не попытка создать худтекст или срубить Нацбест. Литература – это попытка присвоить мир и что-то важное про себя понять. Спасибо ей за это. А то бы давно подох, честное слово.
Они приехали на море, чтобы полнее ощутить жизнь. Они именно так и думали, такими оборотами. Она была худенькой, но не в области груди и бедер. Он был мускулистым, но не в области живота. Они прожили вместе уже десять лет и, как всякие люди, прожившие десять лет, слегка друг другу приелись. Поэтому они много иронизировали и увлекались взаимными терзаниями в виде шуток. Она говорила, глядя вслед мимо проходящей красотке: «Хочешь ее? Посмотри, какая задница! Покусал бы ее?» Он отвечал, что любит только ее, чуть дольше, чем надо, задерживаясь взглядом на безымянной заднице. Вечером он бил в ответ. Говорил: «Собираешься на дискотеку? Я так и знал, что ты запала на официанта. Любишь поджарых? Любишь стоять на коленях, жадно припадая…» Она отвечала: «Прекрати! Какая чушь!» И добавляла: «Помнишь Катю? Ну, с которой ты работал. Что на самом деле между вами было? Пять лет прошло, будь мужчиной, расскажи правду». – «Ничего не было! Хватит, господи! Мы на отдыхе, не начинай». И тут же начинал сам.
С переменным успехом эти терзания продолжались пять дней. На шестой они пришли на пляж, взяли в аренду шезлонги, постелили полотенца, легли, нанесли крем от загара и раскрыли книги. Она читала Стига Ларссона, он – «Возвышение Рима». Чтение их увлекло. Пляж опустел, солнце уже готово было опрокинуться за горизонт, когда они пошли купаться в последний раз. Рядом с ними отдыхала компания из пяти армян, мускулистых и молодых. Армяне с интересом поглядывали на нее. Он заметил их взгляды и поморщился. Она, наоборот, как бы случайно приняла несколько соблазнительных поз: тряхнула распущенными волосами, преувеличенно выпрямила спину, изящно нагнулась, чтобы коснуться воды рукой. Они вошли в море по пояс. Армяне – следом.