Она лежала в шезлонге, укрывшись полотенцем. Рядом, как свита, расположились армяне. В соседнем шезлонге, где еще час назад лежал он, лежал любитель споров Оганес. Оганес достал из рюкзака бутылку «Апсны», громко извлек пробку, отпил и протянул ей. Она неуверенно взяла и сделал глоток. Она не сводила глаз с темного моря.
– Я волнуюсь. Прошло сорок минут. Надо звать спасателей.
Оганес был настроен оптимистично.
– Устал он. Толстый, сама же знаешь. Лежит на спине и отдыхает.
– А если не отдыхает? Если ногу свело?
– Море теплое, почему свело? Вы где живете?
– На Абазгаа. В «Лавре».
– Хороший дом. На массаж уже ходила?
– На какой массаж? Нет.
– Цы! Я – массажист. Ложись на живот.
– Мне не нужен массаж.
– Замерзла, как не нужен? Ложись давай.
Оганес встал с шезлонга и присел возле нее.
– Давай вот так сделаем, лучше будет…
Оганес опустил спинку ее шезлонга до самого низа.
– Я же сказала…
– Тише!
До берега долетел слабый вопль. Армяне вскочили. Оганес прислушался. Вопль повторился. Оганес сорвал футболку и вбежал в море. Друзья вбежали за ним. Она вскочила и крикнула:
– Это мой муж?! Это он?!
Ей никто не ответил. Армяне исчезли в воде. Она подошла к кромке и закричала:
– Андрей! Андрей!
Потом вошла в воду и быстро поплыла. Ждать на берегу и ничего не делать казалось невыносимым. Через пятнадцать минут на берег вышли армяне. Оганес и еще один тащили Андрея. Он с трудом передвигал ногами, а на левую ступал вообще кое-как. Дотащив его до шезлонга, Оганес вызвал скорую. Футболкой перемотал раны на ноге. Дал хлебнуть вина. Андрей огляделся и спросил:
– Где Оля?
Оганес пожал плечами:
– Не знаю. Здесь была.
Андрей попытался вскочить, но упал. Увидел Олины сланцы у кромки моря.
– Сланцы!
– Чё?
– Она за мной поплыла! За мной, блядь!
– Ты куда?
– За ней!
– Стой, я щас спасателей вызову! Стой, на хуй!
Андрей на голом шоке подошел к морю и осел на песок. Нога не держала. Через футболку сочилась кровь. Андрей пополз по-пластунски. Заполз в воду. Медленно поплыл. Его вытащили на берег. Он плевался и вырывался. Его связали ремнем и джинсами. Приехала скорая и спасатели. Андрея увезли в больницу.
Всю ночь спасатели обшаривали море. Трое суток спасатели обшаривали море. Через два дня Андрея выписали. Он нанял катер. Искал Олю неделю. Оганес с друзьями ему помогали. В последний день поисков они встретили дельфинов. Андрей сорвал гарпун. Прицелился. Спустил курок. Стрела вошла чуть ниже правого глаза. Андрея избили. Дельфина затащили в лодку. Андрей разрезал ему брюхо, покопался в кишках. Искал Олю. Или бикини. Или обручальное кольцо, но нашел зародыш дельфина.
На следующий день он уехал домой.
Я лежал в шезлонге ранним утром и смотрел, как работники хозяина гостиницы, где мы сняли номер и которая находится метрах в тридцати от моря, катили к воде водный мотоцикл, упираясь руками в его блестящий корпус. Мотоцикл стоял на железной телеге с надувными широкими колесами, которые то и дело вгрызались в мелкую гальку и в ней вязли. Я прожил в Абхазии уже месяц и каждое утро наблюдал подобную картину с той лишь разницей, что обычно водные мотоциклы толкали опытные люди, то есть они упирались не в корпус, а в колеса, справедливо полагая, что если последние будут двигаться, будет двигаться и мотоцикл. Сегодняшние люди были неопытными. Неожиданно и совсем некстати, особенно на фоне таких безразличных явлений, как небо, море и горы, во мне возникла внутренняя борьба: подойти, объяснить и помочь или лежать дальше. Казалось бы, глупая дилемма, и с точки зрения ума она действительно была глупой – при любом выборе я не обременял свою совесть и не становился плохим человеком, однако на уровне интуиции – штуки позагадочнее кандибобера – этот выбор почему-то казался мне невероятно важным.
Бросив бесполезные попытки понять, почему это вообще может быть важным, я встал с шезлонга и подошел к водному мотоциклу, рядом с которым сидели двое работников и тяжело дышали. До моря оставалось метров десять.
«Пацаны, – сказал я, – надо толкать колеса, тогда дело пойдет, давайте вместе».
Я уперся в правое колесо, работник, что покрепче, уперся в левое. Мотоцикл сдвинулся с места и пусть и нехотя, но запереваливался куда надо. Возле самого моря, в двух метрах от кромки, мотоцикл уткнулся в пригорок, сооруженный прибоем. Преодолеть его с ходу нам не удалось, впрочем, как и со второй, и с третьей попытки. Тут я заметил, что к нам спешит худой незнакомый мне абхаз. В его облике не было ничего примечательного – шлепки, шорты, футболка с длинным рукавом, очки, бейсболка Detroit Red Wings, нос. Вот только левую руку он прижимал к груди, будто драгоценность. Присмотревшись, я понял, что рука изувечена – тонка, суха и вывернута ладонью вверх. Про себя я тут же окрестил абхаза Сухоруким. Знаю, что это нехорошо, но мне все равно хочется оставить за собой право быть нехорошим хотя бы наедине с самим собой.
Сухорукий с ходу уперся здоровой рукой в колесо и заорал на самого хлипкого работника: «Ора, сзади толкай, блять!»