Оцепеневший Симкин проводил его взглядом. Услышав звук отъезжающей машины, почувствовал слабость. Закололо в груди, ноги сделались ватными. Присев на надгробие, он посмотрел на место, где только что стоял брат, и подумал: «А может, ничего и не было? Может, мне все померещилось? Да, именно так! А иначе это же… с ума сойти можно! И дядя тоже хорош – позвал, а сам не приехал! Хотя… Может, он забыл или заболел? Теоретически можно было бы заехать в Винницу, узнать, как он. Но это долго. Да и что толку?» Поколебавшись еще мгновение, Симкин решил, что деньги вышлет дяде почтой, а сыновний долг он выполнил – на кладбище съездил, на могиле поплакал… В общем, можно уже возвращаться. Примирив себя с реальностью, Симкин встал, осторожно и медленно, чтоб не закололо сердце, надел пиджак и направился к пролому в стене.
– Шо, все? – удивленно спросил водитель.
– Все, – усаживаясь в такси, ответил Симкин, – с Богом! На Киев! Едем быстро, а то опоздаю.
Проводив взглядом проехавшие друг за другом киевские машины, райгородские милиционеры облегченно выдохнули. Достали из стола бутылку и стаканы. Разворачивая продукты, обнаружили, что газета промокла и порвалась. Стали искать, на чем порезать сало. На глаза им попалось заявление Гройсмана. Повернув написанным вниз, милиционеры разложили на нем еду, аккуратно ее порезали и разлили по первой.
В это время Гройсман вернулся на кладбище. Отдышавшись, посмотрел на часы. Они показывали начало первого. Прикинув, что племянники вот-вот появятся, присел на надгробие и прислонился к памятнику. Почувствовал, что смертельно устал. После чего прикрыл глаза и задремал.
Проснулся от птичьего гомона. Часы показывали половину третьего. «Странно, – подумал Гройсман, оглядываясь, – уже должны бы приехать. Может, рейсы задержали…»
Потом он достал спрятанное в траве ведро. Сходил к колонке и принес воды. Помыл Леин памятник. Потом принес еще воды и помыл Ривин памятник. Потом навел порядок на могиле Каплуна. Всякий раз, отлучаясь, он, как волк на охоте, вытягивал шею, прислушивался, не едет ли кто. Но вокруг было тихо. Как бывает тихо только на кладбище.
Часам к девяти Фиркин и Симкин въехали в Киев. Симкин отправился прямо в аэропорт, зарегистрировался и улетел. Так как рейс Фиркина был на другой день, он остался в городе. Остановился в гостинице на Крещатике. Решил, что с утра пойдет на Бессарабский рынок купить сала. Потому что где в Израиле сало купишь? А они с Фирой его так любят.
Высадив Симкина и Фиркина, таксисты доложили диспетчеру про странных пассажиров, которые девять часов тряслись в машине, чтоб провести несколько минут в каком-то Богом забытом Райгороде. Выслушав их, диспетчер нахмурился и спросил:
– На кладбище были?
Таксисты тревожно переглянулись и утвердительно кивнули. «Продвинутый» диспетчер приложил палец к губам и тихо сказал:
– Точно! Обряд у них там был. Еврейский! Жертвоприношение! Так шо скажите спасибо, шо живы остались!
Перекрестившись, таксисты договорились евреев по кладбищам больше не возить и разъехались по домам отдыхать.
В восемь вечера Гройсман окончательно понял, что его план не сработал. Уставший, голодный и злой, прислушиваясь и приглядываясь, он еще несколько раз прошел от центрального входа к пролому и обратно. В половине девятого в полном изнеможении сел на чью-то могилу и… заплакал. В десять, когда стали опускаться сумерки, Гройсман решил, что ждать больше нечего. Вздохнув, подхватил ведро и направился к выходу. На дне, погромыхивая, перекатывалась банка с краской. Гройсман остановился. Постоял недолго в оцепенении, почти не дыша. Потом огляделся, размахнулся и изо всей силы зашвырнул ведро за кладбищенскую ограду.
Переночевав в синагоге, первым автобусом уехал в Винницу. Даже молиться не стал.
Неудачу с примирением племянников Гройсман переживал долго. Вначале он вообще сомневался, что они приезжали. Потом никак не мог понять, почему его не дождались. А самое главное – не поверил, что племянники не помирились. Но когда картина во всей ее полноте и нелепости наконец сложилась, он окончательно пришел в отчаяние.
Когда племянники или их жены звонили, Гройсман отказывался с ними разговаривать. Денежные переводы отправил обратно. Семе тоже велел с Симкиным не общаться и с Фиркиным не переписываться.
Сема просьбу отца не выполнил. В разговорах они обсуждали, что ничего не сделаешь…
– Возраст… – вздыхая, говорил Сема.
– Годы берут свое… – соглашался с ним Фиркин.
– Деменция… – со значительностью произносил Симкин.
Гройсман же всю эту историю воспринял как персональное поражение. Никак не мог примириться с тем, что план, который он придумал, провалился. Он привык, что все его затеи и начинания всегда исполнялись. Иногда не сразу, постепенно, но исполнялись. Во всякие времена и в самых сложных условиях! А тут ничего не вышло. Значит, ни на что он больше не годен. И никому он больше не нужен.
Два близких человека остались у него – соседка Роза и дальняя родственница Софа. С ними и делился он своими горькими мыслями.