Меж тем дни шли — Николай все чаще заглядывал в сельмаг и всякий раз отпускал Нюре все более и более откровенные комплименты. А в один из дней он — о, ужас! — даже преподнес ей букет хризантем. Правда, было их в букете всего три, и пахли они то ли полынью, то ли мочой молодого поросенка, но дорог, как известно, не подарок — и уже неделю спустя Нюра смотрела на своего недавнего воздыхателя как на объект весьма плотской страсти.
И случай опять-таки представился…
В тот день Нюра с подругами собралась в клуб. Николай возвращался домой с ночной смены и встретил старую знакомую, проходившую мимо МТС.
— Привет.
— Привет.
— Далёко собралась?
— В клуб, — игриво улыбаясь — видимо, была уже навеселе, — отвечала девушка.
— Чего там делать? С малолетками тусить?
— Так нормальных-то нету.
Николай ухмыльнулся.
— Куда это они, интересно, подевались?
— Ты вот, к примеру, женатый…
— Когда кому это мешало?
— Ой, да ладно тебе…
— Я серьезно. Ты что же, думаешь, я зря всю неделю за тобой ухлестываю?
Нюра скромно потупила взор.
— Не знаю. Может, и зря, а может, и не зря.
— Не зря…
— Ну так докажи.
«Где наша не пропадала», — подумал Николай и произнес:
— А пошли.
— Куда?
— А погуляем.
Нюра оглянулась на догоняющих ее подруг и подумала: «У Машки Женька есть, а за Наташкой Толян увивается… А я все одна да одна, не дело это…» И ответила:
— А пойдем.
Пара взялась за ручки и исчезла за поворотом — там, где начиналась дорога в лесок. И сколько подруги ни искали свою заплутавшую спутницу, все было тщетно — слишком занята она была ухаживаниями статного и неглупого (по здешним меркам) самурая.
— Ну и че? — скромно спросил Николай, когда они зашли уже довольно далеко.
— Че?
— Куда дальше-то?
— Не знаю, ты ж меня пригласил… Ты — кавалер, ты и думай…
Мисима задумался и опустил глаза в землю. Стоило же ему минуту спустя их поднять, чтобы предложить Нюре пройтись до пивной, как глазам его открылась картина невероятная по красоте — Нюра стояла перед ним полуобнаженная, или, как пишут в новомодных хрониках, топлесс. Николай обомлел.
— Ну ты чего?
— А чего?
— Забыл, что ли, как это делается? Ты что же с Нинкой ничем таким не занимаешься? Ну правильно, с такой-то коровой. На нее, поди, в голодный год за мешок картошки не залезешь…
Он было захотел прервать этот речевой поток и закрыть ее рот. И почему-то решил сделать это при помощи своих губ. И таким сладким показалось ему это занятие, что и сам он не заметил, как утащила его пышногрудая русалка в дебри лесные, и, под хруст веток валежника и сухой листвы, попрал он начисто казавшиеся доселе незыблемыми основы брачно-семейных отношений…
Всю обратную дорогу снова думал.
«Нехорошо… Не надо было, конечно, так делать… Надо бы теперь Нинке рассказать… Хотя орать будет… Но как же можно молчать?.. А почему бы и нет? И помолчу, умнее буду. Вон, Зайцев в том году своей дуре сознался, так она с него чуть шкуру не сняла… Промолчу. И мужикам тоже не скажу — а то повадятся еще или разболтают по пьяной лавочке… А у нас ведь как — тут пукнул, а тут уже и обосрался полные штаны… Промолчу…»
На том и порешил. И промолчал. И вообще весь вечер был как-то особенно молчалив и нелюдим. Нина, привыкшая за последние дни к эксцентричному и экзальтированному поведению супруга, особенно и не удивилась — молчит и пускай себе молчит, наверняка опять какую-нибудь самурайскую дурь задумал.
Утром самурай пробудился с ощущением неполноценности и некоего стыда в душе. Умом он понимал, что все происходящее неправильно, но плоть его вожделела Нюру, и отказать он ей не то чтобы был не в силах — просто не хотел. Не видя в этом ничего страшного, не чувствуя опасных последствий, он вновь направился в сторону сельмага.
На сей раз заперлись в магазинной кладовке средь бела дня. И, разумеется, предались животной страсти.
На следующий день — то же самое повторилось у нее дома.
Потом на сеновале.
Потом за конторой, ночью, во время смены.
Так прошла неделя. Неделя нарушения запретов и плотской любви, не имеющей ничего общего с любовью платонической, которой жаждет любая душа. Всякий раз все протекало по одному и тому же сценарию — жестко, без единого слова нежности да и вообще без единого слова. Треск срываемой и разрываемой одежды, резкие грубые толчки, обоюдное удовольствие и… все. Да, и все. Мисима не чувствовал никакого разнообразия. Все тот же кусок живого, дышащего мяса под ним. Те же фрикции, те же эмоции. С небольшой разницей в анатомии, в целом все было по-прежнему. По-прежнему душа его пустовала. По-прежнему томился он от однообразия и бездуховности всего происходящего.
И потому сам решил во всем сознаться.
— Совсем охерел, козел?! Да я этой шмаре космы ее пергидрольные повыдираю! Сука такая! Тваааааарь, — заливалась слезами Нина, раздав мужу по тумаку под каждый глаз и сидя за кухонным столом с валерьянкой в обнимку.