Эти размышления несколько успокоили и даже упокоили его. Он устал за день, и потому сон сморил его в полусидячем за столом состоянии. Пусть, что переварился чифир, и даже подгорела кастрюля, а утром Нина громко кричала, искренне недоумевая, зачем ему понадобилось заваривать чай в кастрюле, когда дома много работающих чайников. Зато верные мысли посетили Мисиму под воздействием волшебного зелья. Он стал искать Бога в себе и в искусстве. А чтобы стереть между собой и японским классиком последнюю грань, решил — пока про себя — наделить все ближайшее окружение именами из работ Мисимы: Нину звать Азэми, цветок папоротника; Миахлыча — Оаке-саном; Синдеева — Кэзуки-саном (или даже Кэзуки-доно, в знак особого уважения); Степана — Нигицу… Себе же он скромно отвел роль главного действующего лица человеческой комедии, разыгрываемой, как ему начинало казаться, по его правилам и с его непосредственным участием. Так родился Мисима…
И конечно он был прав — во многом Ясаково уже жило по его правилам. Но не потому, что они были идеальны, а потому что никому никогда в жизни не приходило в голову насадить здесь вообще хоть какие-нибудь правила. Потому, будь почва для сравнения, может и рухнули бы идеалы Мисимы как карточный домик. А сейчас, в отсутствие таковых, казалось нашему герою, что он — властелин мира. Что ж, «блажен, кто верует — тепло ему на свете».
Однажды Мисима задумался о счастье. О простом, бытовом, семейном счастье. Ему почему-то вдруг стало казаться, что он незаслуженно несчастлив в быту. Именно в повседневной жизни, которая состояла из сварливой и вечно предъявляющей претензии Азэми, за пределами коей вообще ничего самураю не позволялось. И он решил все изменить.
Сначала — действуя в сугубо конструктивном русле. Он решил поговорить с супругой.
Придя вечером домой, усадил ее за кухонный стол и сказал:
— Слушай, тебе не кажется, что как-то мы скучновато живем?
— В смысле?
— Ну, не ходим никуда…
— Ничего себе! А к маме моей — не считается, она, что же, не человек по-твоему? А к Зайцевым?
— Я другое имею в виду. В театры там, музеи…
Азэми заулыбалась.
— Хе! Это какие-такие еще театры? Где ты у нас тут театры видел?
— Ну в райцентр можно съездить, в кино там сходить.
— Вот еще, деньги тратить. У нас, слава Богу, телевизор работает.
— А в музей там?
— Да что я там не видела?! Слушай, куда тебя вообще понесло? Ты еще в библиотеку запишись…
События недельной давности всколыхнула жена в памяти самурая. Это задело его за живое.
— А чем тебе, интересно, библиотека не нравится?
— Да ничем. Делать там нечего. Лучше бы на подработку устроился, чем мозги мне поедом есть!
Мисима понял, что продолжение диалога бессмысленно.
Весь следующий день он ходил и думал, чего же именно не хватает ему для счастья в жизни. И одно слово предательски вертелось на языке — разнообразие. Какого именно разнообразия желала его истомившаяся душа, он не знал, и, понятно, не тянуло его ни в музеи, ни в театры. Но и дальнейший застой был невыносим. И он решил положить такому существованию конец.
Как всегда, на выручку пришел Его Величество Случай.
В обеденный перерыв он зашел в сельмаг, к Нюрке.
— Привет, Коль.
— Привееет, — заглядываясь на роскошную грудь собеседницы, протянул самурай.
Нюра была девица дородная, статная, пышная, и со школьной скамьи привлекала его внимание. Правда, от ухажеров у нее что тогда, что сейчас отбою не было, но с годами ведь все меняется — изменился и внешний облик Николая. Он возмужал, стал сильным и статным, и не без основания полагал, что может нравиться женщинам. А потому решил вспомнить былое и наверстать упущенное со все еще красивой одноклассницей…
— Тебе чего? — не без улыбки поймала она взгляд самурая на самой выдающейся части своего тела, которая уже много лет являла собой ее главную женскую гордость.
— У тебя… коньяк есть?!
— Коньяк?! Зачем тебе? — Нюра привыкла к тому, что местный электорат употребляет в пищу в основном продукты собственного производства, а потому подобное шикование было для нее в новинку.
— Тебя угостить хочу, ты ж любишь благородные напитки…
Зарделась Нюра. И не от предложения — коньяк, что продавался в сельмаге втридорога, благородством не отличался, — а от формулировки. Чтобы ей, для нее, да такую непозволительную роскошь — по деревенским меркам бутылка за пятьсот рублей это ого-го какие деньжищи на ветер, как сказали бы местные доходяги.
— Тебя ж Нинка заругает…
— А чего мне Нинка?! — воспоминания о давешней беседе возродились в мозгу Николая. — С ней от скуки подохнешь, а с тобой и на край света можно…
От такого комплимента не устояла бы не то, что деревенская Нюрка — тут и Жаклин Кеннеди можно покорить. И, видя адекватную реакцию, Николай решил медленно, но верно действовать в поступательном направлении. Коньяк он купил. И припрятал в своей халабуде на хоздворе до лучших времен.