— Есть! Представь себе, есть! Каждый человек потому и тогда счастлив на родной земле, что она ему силы дает, она его подпитывает, она открывает ему врата в счастье. Эта невидимая связь счастьем и зовется. Потому и эмигранты на чужбине всегда, как правило, одиноки и несчастливы. А ты, хоть здесь и живешь, а от земли своей оторваться стараешься, отрешиться. Да, с рациональной точки зрения я тебя понимаю, жить где-то стало легче. Но внутри-то все осталось на своих местах…
Директор говорил, а Мисима его уже не слушал. Он думал лишь о том, как его герой всю жизнь стремился доказать жизнеспособность самурайской культуры и какую трагедию понесла японская нация в результате утраты этой культурной независимости, постигшей ее с капитуляцией…
— Ну ладно, Анатолий Петрович, спасибо за беседу. Я гляжу, там разгрузили. Я пойду. Спасибо еще раз.
— Тебе спасибо, Николай. Подумай все же на досуге о моих словах. И заходи почаще.
Однажды Мисима смотрел телевизор. Его внимание привлекла трансляция гей-парада. Раньше он такого, разумеется, никогда не видел, да и о парадах слышал исключительно в контексте военной истории. А здесь толпы разрисованных и разодетых в причудливые костюмы людей всем своим видом не просто демонстрируют то, что ему, простому российскому обывателю (да еще и жителю глубинки) было в диковинку… да нет, какое там, просто неслыханно, да еще и гордятся этим и привлекают к себе всеобщее внимание!
По итогам просмотра впечатления переполняли его настолько, что он решился подойти за разъяснениями к Азэми — первому человеку, который находился с ним дома в эту минуту.
— Что же это? — пробормотал он.
— Где? — она лепила пельмени и не поднимала на него глаз.
— Ты посмотри, что по телику показывают…
— А что там показывают?
— Парад.
— Девятое мая, что ли?
— Да нет, другой.
— Какой? — голос Азэми был невозмутим, и это настораживало и пугало Мисиму.
— Ну этот… — он все не решался вслух произнести это слово, все боялся ошибиться в его произношении.
— Да какой?! — не выдержала томления Азэми.
— Гейский.
— А, — спокойно махнула она рукой.
— Что? — Мисиму удивила и взволновала такая реакция. На минуту ему показалось, что для нее это вовсе и не такая новость, как для него. — Ты так спокойна?
— А чего удивляться? Они сейчас сплошь и рядом. Ты Ваську Кузьмина помнишь?
— Какого Ваську?
— С которыми мы вместе в ПТУ поступали.
— Смутно.
— Да, неважно. Так вот он недавно в райцентре тоже такое дело замутить грозился.
— Да ладно?!
— Да. А что такое? Сейчас все это делают.
— Что все делают?
— Ну… обычное это дело сейчас.
— И с каких же пор оно обычное? Что-то ни мои родители, ни твои, ни наши друзья ничего такого не делали, насколько я помню!
— Ну так времена-то поменялись.
— И теперь… ты хочешь сказать… — он глотал слюну, настолько противоестественным казалось ему как то, что он минуту назад видел на экране, так и то, что он сейчас говорил своей жене. — Ты хочешь сказать, что это стало нормой?
— Ну а что плохого в том, чтобы по достоинству оценить красоту представителя твоего же пола?!
— Нет, красоту цени сколь хошь, а зачем же в койку-то?
— Ну это уж я не знаю. Это дело для меня сложное. Психика ведь у людей разная…
— Да уж разная…
— А ты чего так волнуешься?
— Да ничего.
— Да я же вижу, что извелся весь!
— Ничего я не извелся. Просто… Раньше вот сажали за это.
— Э, — снова махнула рукой Азэми, рассыпая по столу муку. — Раньше и за спекуляцию, вон, тоже сажали. А сейчас все торгуют и ничего. И за самогон сажали. А твой Михалыч чет поганец все на свободе.
Мисима понял, что продолжать с этой невежественной женщиной столь щепетильный диалог было по меньшей мере ошибкой и отправился за разъяснениями к своему учителю — Кэзуки.
— Что же это?! — вопрошал он, пока тот давился свежевыгнанной брагой и занюхивал ее рукавом.
— Чего?
— Гей-парады какие-то проводят…
— Ты только очнулся? Уж давно проводят.
— А зачем?
— Чтобы потребовать равенства прав. Чтобы не приходилось таким людям скрывать свою ориентацию под страхом потерять работу или общественное доверие, чтоб пальцем не тыкали.
— А зачем?
— Что зачем?
— Зачем им права? Это же плохо. От этого лечиться надо, избавляться.
— Да? — хмыкнул Кэзуки.
— А что? — в его смешке Мисима услышал некий сарказм.
— А то, что не твой ли Мисима в массовую культуру ввел образ гомосексуализма в таких масштабах, о которых раньше никто и не помышлял?
— Ты что имеешь в виду?!
— А то, что «Исповедь маски» — это и есть столп мирового гомосексуализма и педерастии, изменивший отношение к этому во всем мире. С отрицательного на положительное.
— Да ладно?
— Так ты же его за собой повсюду таскаешь!
— Ну я думал, там не про это.
— А про что же?
— Про красоту мужскую. Про эстетику. Про культуру спорта.