— «В декабре 1951 года по протекции своего отца и в качестве специального корреспондента газеты «Асахи симбун» Мисима отправился в кругосветное путешествие, откуда вернулся в августе следующего года. Из своего кругосветного путешествия Мисима вынес, по его собственным словам, личное переоткрытие солнечного света, телесности и ощущений, что оказало огромное влияние на его дальнейшую литературную деятельность. Вернувшись в Японию, начиная примерно с 1955 года он взялся за радикальную перестройку собственного тела, стал заниматься бодибилдингом. В то же время Мисима, заинтересовавшись классической японской литературной традицией (его внимание привлёк прежде всего Мори Огай), стал изменять и свой писательский стиль. Двойственное изменение Мисимы нашло своё выражение в написанном под влиянием эстетики Мори Огая и Томаса Манна романе «Золотой храм» (1956), за основу которого была взята история о сожжении храма Кинкакудзи молодым монахом. «Золотой храм» стал одной из творческих вершин писателя и считается самым читаемым в мире произведением японской литературы. В эти годы начался период восторженного восприятия каждой новой работы Мисимы читателями. Сначала написанный на фоне идиллического пейзажа острова Камисима (префектура Миэ [*]) по мотивам греческой классики «Дафнис и Хлоя» роман «Шум прибоя» (1954), а затем и «Долгая весна» (1956) и «Пошатнувшаяся добродетель» (1957) открыли череду произведений, ставших бестселлерами. Многие из них обрели столь большую популярность, что были экранизированы. Мисима стал одной из центральных фигур японского литературного мира. В это же время, словно демонстрируя многогранность собственного таланта, Мисима обратился к драматургии и написал, наряду с многочисленными пьесами, сборник современных пьес для театра но, а затем, примкнув к театру «Бунгакудза», дебютировал как постановщик собственных произведений и актёр».
— К чему это? — зевая, спрашивал Нигицу, то и дело обшаривая глазами вагон в поисках хотя бы случайно хоть кем-нибудь забытой початой бутылки пива.
— А к тому, что путешествовать надо!
— Так и я о чем…
— Молодец ты, что утащил меня сюда. Теперь впечатлений наберемся…
— Очень бы хотелось, правда, еще чего-нибудь набраться.
— Да не переживай, и это сделаем!
— Дай-то Бог! — Нигицу уже начинал заметно нервничать — старый хмель выветривался, а новым пока не пахло.
Однако, скоро его мучениям был положен конец — через полтора часа быстрого хода электропоезд прибыл в город Демарино. Сойдя с вагона и сердечно облобызавшись с проявившим неслыханную человечность и участие проводником, друзья огляделись, взглянули на вокзальные часы — десяти еще не было, а значит, вероятность напиться до потери сознания была высока — и рванули в ближайшую вокзальную пивную.
— Барышня, бутылку водки и… четыре кружки пива. Нефильтрованного, покрепче, — подсчитав скудные барыши, заказал Мисима.
Продавщица, не привыкшая к столь вежливому обращению, с улыбкой обслужила новых клиентов.
— Ну вот, — усевшись за столик в пропитом и грязном заведении, начал Мисима. — Значит, я тебе и говорю, именно кругосветное путешествие и стало для Мисимы отправной точкой в творчестве…
— Колян?
— А?
— Шел бы ты, а? Давай вмажем лучше!
— Давай.
«Вмазали». Тот все не унимался.
— Нет, ты бы только прочитал «Золотой храм». Представляешь, что для юноши было сжечь хра-а-ам! — последнее слово он нарочито протянул и даже во время произнесения воздел руки к небу.
— Нет, — искренне ответил Нигицу.
— Дурак ты. Религиозное общество-то было. Помешанное на религии. А он сжег.
— Зачем?
— В знак протеста. Путь воина предполагает разрушение старого и создание благодатной почвы для построения нового.
— И что же ты разрушаешь?
— Да все. Порядок работы, при котором начальство на нас ездило и не платило — разрушил. Спортом стал заниматься. Силой все беру, что надо мне. И других к тому же призываю.
— Сердечно извиняюсь, — произнес из-за спины Мисимы подошедший непонятно откуда человек очень интеллигентный, но по виду и запаху напоминавший бомжа с опытом работы.
— Да?
— Я слышу, вы о Мисиме говорите… — Это слово произвело на Николая эффект разорвавшейся бомбы. Даже если бы человек сию минуту замолчал, этого бы уже хватило, чтобы напоить его за собственный счет. — Так вот позвольте осведомиться, как вы относитесь к «Исповеди маски»?
— Великое произведение, — развел руками Мисима. — В нем автор выражает категорическое несогласие с сексуальными отклонениями и ведет общество по пути категорического неприятия подобного рода вещей.
— Вы полагаете? Как интересно… Вы позволите?
— Конечно, угощайтесь… — Нигицу под столом наступал на ногу Мисиме, но тому было наплевать. — Ну так вот. Ошибочно думать, будто «Исповедь» он написал о себе. От первого лица да, но не о себе.
— Отчего так считаете? — подливая себе одному под неодобрительные взгляды Нигицу, спрашивал незнакомец.
— Оттого, что у него жена была. Вот.