— Культурой спорта он как раз позже увлекся основательно, после кругосветного путешествия. А начинал именно с этого. Видишь ли, традиционное японское общество — да как и все европейское общество, в целом, страдало чрезмерной закрепощенностью. Школы даже были раздельные — для мальчиков и для девочек. Понятное дело, что в такой антипедагогической обстановке начинал зарождаться гомосексуализм. И Мисима, в свою очередь, обнаруживая всю отрицательную сторону данного явления, приковал к нему внимание читательской аудитории.
— Это как?
— Ну, «исповедью».
— А что сказать-то хотел?
— А то, что дальше так нельзя. Если с этим не бороться, то род человеческий вымрет…
Задумался Мисима. Не без явного удовольствия переваривал он слова своего учителя.
— Так, значит, он из наших был-то.
— А ты думал? Он же мужик был, а не педераст проклятый. Вон и жена у него была. А с этим бороться надо. С ними, с петухами знаешь, чего делать положено…
Кэзуки рассказывал, но Мисима уже не слушал, целиком погруженный в свои приятные мысли о том, как ему и его учителю все же удалось сохранить для себя образ великого японца нетронутым современной асоциальной культурой. Между тем, приятели явно заблуждались.
В центре романа «Исповедь маски», бездумно забытого господином Сякамото в деревенском туалете в поселке Ясаково и ставшем для нашего героя своеобразной библией бытия (временно, конечно, но все же) — судьба одинокого юноши Кими, который в юном возрасте воспылал страстью к своему однокласснику. Чувство его безответно, он мечется и страдает по причине столь гнетущего его состояния влюбленности, в которой он не силах сознаться абсолютно никому, кроме собственного дневника — в форме которого, собственно, и написан роман. И так происходит вплоть до того, пока он не встречает Санако — прекрасную девушку, в которой находит все: близкого друга, понимающую и родственную душу, сочувствующее сердце и даже влюбляется в нее, но… платонически. Не находит он в ее образе сексуального партнера — и только потому, что душой все еще принадлежит своему однокласснику. Свадьба их расстраивается, и встречаются они с Санако спустя много лет — она уже замужем и счастлива в браке. Они вновь возобновляют общение, пока Санако не начинают мучить прежние страсти. Она пугается того факта, что отношения с Кими могут расстроить ее брак, и предлагает прервать их. На что тот, долго не раздумывая, соглашается. И во время этого их последнего разговора на танцплощадке он, Кими, по-прежнему, смотрит на полуголых танцоров-мужчин…
Конечно, наши критики ошиблись с главной темой и центральной мыслью романа великого японца. Конечно, ни о каком исправлении или общественном воздействии на представителей нетрадиционных ориентаций Мисима и не помышлял. Но в данном случае классическим представляется выражение пушкинского героя — «Меня обманывать нетрудно, я сам обманываться рад». Чтобы не быть ввергнутыми в пучину истинного смысла творчества японца, они сознательно только что ввели себя в заблуждение. Казалось бы, зачем, коли оба являлись его поклонниками? А потому что не все из того, что корреспондировало с их моралью, не все из того, чем они привыкли жить и думать, было близко Мисиме. Напротив, в основе пути воина — дух бунтаря и несогласного, дух человека, для которого общественная мораль так же презренна, как и все, кроме идеи внутренней одухотворенности. И потому для него не существует запретов.
Он должен крушить, ломать — только для того, чтобы на месте ранее сломленных стереотипов, не отвечающих велению времени, вскоре были воздвигнуты новые здания, новые храмы, которые в будущем — как знать, но таков закон исторического прогресса — будут сожжены своими Геростратами. Однако, воспринимать философию эту без купюр наши герои были еще не готовы.
…Тем же вечером у Нигицу-сана отелилась корова. Он позвал Анатолия Петровича, который преподавал в школе биологию (а начинал, по приезде в Ясаково, много лет назад, по распределению после института) врачом-ветеринаром. Тот принял роды и начал инструктировать своего тезку о порядке действий при дойке.
Тот поначалу слушал, а после стал морщить лоб от неудобства всего говоримого.
— Так это ее каждый день теперь доить надо?
— А ты как думал? У ней первый отел, никуда не денешься.
— Еж твою… А как бы это чтобы…
— Чтобы что?
— Ну, не доить.
— Не получится. Мастит будет.
— И что?
— Да ничего. Операция. А может и издохнет.
— Э, нет. Так не пойдет. Так и быть, буду доить, — с обреченным видом резюмировал он. А Анатолий Петрович, уходя, стоя в дверях сарая, сказал:
— Слышал пословицу — «Любишь кататься, люби и саночки возить»?
— Ну.
— Так она о тебе. Ты же хочешь и говядинки поесть, и молочка попить. А доить корову не хочешь. Так не бывает. Мы либо принимаем то, что любим, всецело, либо не принимаем совсем. Нельзя разделить корову на части — филе оставить, а вымя выкинуть. Она такая, какой ее Бог создал. И коли уж решил отведать досыта, так будь любезен смириться и с оставшейся ее частью, сколь бы она ни была тебе неудобна!