— Вы полагаете, что этого достаточно для такого утверждения? Однако, интересная точка зрения. Выпьем за нее? — после третьей рюмки, выпитой в одного, совесть нового исследователя творчества японского писателя, видно, проснулась.
В итоге кончилось тем, что их дискуссия привела к полной растрате всего, что брали с собой. В одиннадцать вечера кафе закрылось, и всех оставшихся в нем трех посетителей попросили на улицу. Принимая во внимание специфику места дислокации питейного заведения, те сразу напоролись на патруль линейного отдела внутренних дел, который-таки и принял от Нигицу часы, от которых великодушно отказался проводник, обеспечив за это друзей комфортабельным жильем в виде обезьянника до утра и составив на каждого из них протокол за мелкое хулиганство. И почему, интересно, они не оценили красоту тела Мисимы в тот момент, когда он подле вокзального крыльца оправлял естественные надобности? — этот вопрос, видно, будет мучить его до конца его дней. Так же, как до конца своих дней не забудет Азэми этого «кругосветного путешествия», стоившего ей сломанной об голову мужа скалки и дополнительных расходов на приобретение новой. Мисима же, лежа с перебинтованной головой на диване, долго будет вспоминать русскую пословицу «Где родился, там и сгодился» и успокаивать себя тем, что у его историко-литературного прообраза было всего одно кругосветное путешествие в жизни — и ему, значит, хватит.
Однажды Мисима чинил кран. По случаю долгожданной выданной на работе (в качестве извинения за задержку выплаты зряплаты) премии Азэми приобрела душевую кабину, и, уходя в воскресенье в церковь, наказала супругу установить ее своими силами. Сам он имел весьма посредственное понятие о порядке действий в такой ситуации, и потому призвал на помощь старого верного Нигицу.
А тот, как известно, никогда не приходил один — его вечной спутницей была бутылка (а то и вторая, и третья) саке. Сегодня он своему правилу не изменил. Сели выпивать.
— Слушай, Степаныч, — попытался призвать к разуму товарища Мисима. — Может, ну его нафиг, а? Напьемся ведь сейчас.
— С чего бы? С пары пузырей? Да брось ты.
— Ты всегда так. А потом ползаем.
— Не бзди ты как баба. Сейчас заправимся и махом я тебе все соберу.
Заправились. Спустя полчаса интереснейших разговоров попытка Нигицу открыть вторую бутылку натолкнулась на жесткое сопротивление Мисимы, мозг которого еще помнил столкновение со сломанной скалкой Азэми во время его последнего кругосветного путешествия.
— Хорош, а? Вперед душ, потом все остальное!
Аргумент подействовал на товарища, и тот, хоть и с недовольным лицом, а все же принялся за сборку сложной сантехнической конструкции. К удивлению Мисимы, работа спустя час была окончена. Но не уходить же просто так…
— Допьем?
— Хм… Нинка опять орать будет. Слушай, может с собой заберешь?
— Ты чего? А как же «саке — напиток самурая»?! Да и потом где ты мне предлагаешь ее выпить? На улице, привлекая всеобщее внимание?
Мисима почесал затылок.
— Наливай.
— Слушай, — когда опрокинули по первой, поинтересовался Нигицу. — Открой тайну. Где такую роскошь взял?
— Шутишь… Если бы я взял… Нинка премию получила, вот купила.
— Знатная баба.
— А то.
— Не зря я за ней в школе-то ухлестывал.
— Ну ты, полегче с языком-то!
— Да ладно, шучу. Слушай, а разве самурай должен жить в роскоши?
— Хм… — призадумался Мисима. — Интересно вопрос ставишь. Вообще, с точки зрения древней литературы, самураи аскетами не были, но и до особых прибамбасов дело не доходило.
— Ну так что?
— Что?
— Как считаешь, нормально такое дома иметь, когда половине деревни жрать нечего?
— Ты мне лучше скажи, надежно все закрепил?
— Я всегда все на совесть делаю. Наливай.
Снова выпили.
— Ты от темы-то не уводи.
— Чего ты пристал?
— Нет, ты ответь, по-самурайски это — в такой роскоши купаться?
— Не знаю я.
— А кто знает?
— Семеныч.
— Тогда пошли к нему.
— Пошли.
— Только по дороге надо бухла взять, он это дело уважает.
— Возьми.
— Сам возьми. У кого обновка? А он даже не проставляется! Гляди, традиции нарушаешь…
Чтобы только не слушать обиняков Нигицу, Мисима согласился проспонсировать поход к Синдееву, который грозил закончиться масштабной пьянкой. Успокаивало самурая то, что во всяком случае Нигицу будет далек от произведения своих рук, то есть от соблазна демонтировать его, чтобы реализовать запчасти для приобретения горячительных напитков, а Нине вроде как особо и не за что будет его ругать даже при злоупотреблении саке — работа-то сделана.
Выслушав вопрос, Кэзуки начал свой ответ издалека.
— Вообще, аскеза входила в образ жизни самураев. Она и в семейной жизни была им свойственна. С самого рождения и до самой смерти. Взять хотя бы обряд совершеннолетия самураев. Их обычно объявляли совершеннолетними лет в 12–15. А перед этим так испытывали, что мамочка родная…
— Расскажи?