— Именно. Так как прикажешь все это понимать — бесперспективный Коля оказался не нужен, как только появился перспективный Мганга?
— С ума сошел? Он мне не нужен, я тебя люблю, тебя одного.
— Только почему-то катаешься с ним ночами, а меня даже в курс не ставишь.
— Подумала, что ты работаешь, не хотела отвлекать…
— Да уж конечно! Сначала научись, а потом ври!
В спорах влюбленных не действуют обычные правила ведения дискуссии — обида может проскользнуть там, где при обычном раскладе вы ее нипочем не увидите. И потому, развивая деструктивные темы, распаляя себя взаимным недоверием, оскорблениями и упреками, нужно быть предельно осторожным. Казалось бы, ничего не значащее и ни к чему не обязывающее слово может в мгновение ока превратиться в импульс, который разорвет связующую нить раз и навсегда. Так случилось и с нашими героями.
— Слушай, если ты всегда всем врешь, это не означает, что все себя так ведут!
— Когда я тебе врал?
— Тогда научись доверять сначала, а потом в любви объясняйся. Любовь — это доверие!
— К нему и иди! Пускай теперь он тебе доверяет!
— Да уж найду кого-нибудь получше тебя!
Все. Порвано. Кончено. Она плакала потом три дня, ничего не ела и ни с кем не встречалась — а меньше всего хотела видеть Мгангу, которого обвиняла во всех смертных грехах. Он эти три дня держался, зато потом впал в затяжную депрессию — весь следующий месяц пил, рыдал по ночам, запершись в своей комнате, резал руки тупым консервным ножом. Из ступора его вывел визит друга.
— Может, хватит?
— А что делать?
— На работу устройся, что ли.
— Куда?
— Да хотя бы к нам на комбинат!
— Кем?
— Учеником мастера — Петрович как раз замену сейчас себе ищет, ему ж осенью на пенсию.
— А что она? Как у нее дела?
— Не думаю, что тебя это порадует.
— Говори!
— Она беременна от него.
— Врешь! Откуда ты знаешь?
— Моя же в женской консультации работает. Вот, приходила…
На минуту он вскипел. А после — подостыл и подумал. «А что, действительно? Докажу ей и сам себе. Устроюсь и добьюсь всего, что захочу!»
— Анькету… запальняй… — не поднимая глаз от газеты, сказал чернокожий начальник отдела кадров. Пока писал, Николай гневно подумал: «Твою мать, и сюда уже пробрались. Плюнуть теперь некуда будет». Его эмоции можно понять — он все еще винил представителей африканской нации в личном несчастье, не понимая юношеским умом, что не место и уж никак не национальность красят человека. Заполнив анкету, протянул ее хозяину кабинета. Тот даже не взглянул на нее:
— Кь юрист иди…
Следующее должностное лицо было не лучше — даже не потрудилось снять набедренную повязку. Но хотя бы улыбалось.
— Жярко у вас. Прямо как у нас. Гыыыы. Вот договор. Пищи подпис.
Коля долго мял и разглядывал непривычный русскому глазу пергамент, но все же подписал. А через пару часов новый директор завода от всей души поздравлял его с назначением.
— Съегодня новий человьек… обновление есть карашо… Митин и Эфиопия — братья навек!
Маловероятно, чтобы это сородич Мганги знал по-русски еще что-нибудь, но занимаемая должность большего и не требовала. «Да, — подумал Коля, — с таким управленческим персоналом мы далеко пойдем…» Далеко он собрался идти или близко — нам неизвестно, а вот с завтрашнего дня лично ему предстояло каждый день идти в одно и то же место, куда после недавних событий шла вся страна. На работу.
«Нас утро встречает прохладой, // Нас ветром встречает река… // Любимая, что ж ты не рада…»
Радио в кабинете Президента России Василия Васильевича Митина пело по утрам бодрую и задорную песенку, которую хозяин кабинета помнил еще со времен своего совдеповского детства. Василию Васильевичу как закоренелому патриоту своей страны — патриотизму в ФСБ, на его предыдущем месте службы учили на отлично — подобные музыкальные произведения придавали настроения, навевали ностальгию по тем временам, когда поругание малейшего витка в генеральной линии каралось смертной казнью. Это потом, во времена его сознательной юности, критика государственного аппарата и проводимой им политики стала явлением повседневности, принося Василию Васильевичу — сначала как полковнику ФСБ, а потом и как главе государства — немало горя.
Президент подошел к окну. Он любил лето — световой день был длинным, можно было много успеть в течение него. Песенка по радио тем временем закончилась, уступив место сводке новостей. Воодушевленный голос диктора (а каким же еще полагается ему быть с утра пораньше?) вещал: