Все рухнуло в одночасье — быр исчез из касс магазинов, кинотеатров, банков, — как по мановению волшебной палочки. Первым итогом случившейся трагедии стало самоубийство простого уральского труженика Паши Маслова. Как знать, быть может, оно бы прошло незамеченным, если бы не журналист Брюс Лонг, подробно осветивший его в «Нью-Йорк Таймс». А уж оттуда — затрубили во все горны все глашатаи — и очень скоро весть о народном недовольстве новой экономической политикой дошла и до Президента.
— Вот, Василий Васильевич. До самоубийства довели, — говорил Шепаревич, протягивая Президенту ленты с газетными вырезками.
— Кто?
— Капиталисты иностранные. Довели, заставили все же нас от быра отказаться — и на́ тебе. Нет, без валюты мы как-нибудь проживем, такой уж у нас народ. А вот без духовных скреп, без пуповины, что связывает российский и эфиопский братские народы — никогда!
— Да… Жалко парня. Распорядитесь насчет похорон.
— Само собой, но так вопрос не решишь. В Калужской области, в целом ряде деревень — голод. Скоро и саму Калугу охватит!
— А это тут причем?
— А притом. Жители отдаленных деревень первыми откликнулись на наш призыв, и деньги в быры перевели. Им теперь, чтобы обратно в рубли перевести, надо за 600 верст в банк ехать. А там — и своих хватает. Калужане уж давно всю наличность скупили, причем с огромным дефицитом. У нас рублей-то в стране уж на всех не хватит! Да и акция давешняя с сожжением дала о себе знать…
— Но ведь Вы были одним из ее инициаторов!
— И не жалею. Я о другом. Потеря быра — катастрофа национального масштаба.
— С этим я, пожалуй, согласен. Пришло время референдума.
— И ограниченного контингента! Без него референдум не провести, сами понимаете…
— Понимаю, действуйте. И вот еще что. Впредь предлагаю быр и всю эфиопскую национальную символику приравнять к российской. За оскорбление — штраф… нет, срок!
— Да нет! Это же наши духовные скрепы! Как это можно оскорбить? Значит, плюнуть в лицо народа! Значит, государственная измена! А за нее, сами понимаете — по законам военного времени…
— А мораторий?
— Плевать на него. Мы и так по горло в санкциях. Ниже земли не упадешь. Чего они нам сделают?
— Тоже верно. Разработайте соответствующий законопроект и быстренько протащите через обе палаты. Назвать предлагаю «закон Паши Маслова»
— Гениально! И адресно.
— Идите.
Когда Шепаревич уже стоял в дверях, Президент вдруг окликнул его.
— А как Вы предлагаете назвать новую конфедерацию?
— РЭП — Российско-эфиопский протекторат!
— По-моему, неплохо,.. — почесав затылок, изрек Митин. — В Конституцию — и ко мне на подпись!
Утро для Владимира Ильича началось не очень удачно — на стол снова была подана яичница из четырех яиц. Поморщившись, он обратил свой взор на уныло глядевшую в окно Надежду Константиновну:
— Что это?
— Как ты любишь, Володя, яичница, — даже не переводя на него своего взора, ответила супружница.
— Так ведь вчера она была на завтрак, на обед и на ужин.
— А что такого?
— Ну сколько можно-то? — Ленину казалось, что он вот-вот выйдет из себя, но вспомнив о запрете врачей на чрезмерные эмоциональные состояния после покушения Каплан, он взял себя в руки и попытался поговорить с женой по-хорошему. — Видишь ли, Надя, по моему мнению, моя работоспособность от этих яиц снижается. Я уже не чувствую в себе сил для управления государством. А сейчас они нужны мне особенно, страна в кризисе!
— Понимаю, Володенька, но что же делать? Я, как ты знаешь, с детства не особо приучена к готовке…
— Думаю, будет хорошо, если мы выпишем из Петрограда Марию Павловну. Помнишь ее? Она замечательно готовит. Так и у тебя времени на работу будет оставаться больше. Ведь правда?
— Да, Володя, думаю это правильное решение. Я сегодня же напишу Косте в Петроград, чтобы отправил нам ее.
— Вот и замечательно. А мне пора.
— Так ты совсем не позавтракал!
Ленин взглянул на часы:
— У меня скоро будет Феликс. Нам нужно с ним поработать немного по голодомору. А после уж отобедаем в столовой.
Выйдя в приемную, Ленин увидел уже ожидающего Дзержинского.
— Уже ждете, Феликс Эдмундович? Раненько Вы сегодня!
— А что, думаю, приду пораньше, вдруг Вы раньше освободитесь. И как видно, не ошибся, — зардевшись от скромности и проницательности говорил председатель ВЧК.
— Ну и замечательно. Пойдемте в кабинет… Так что там у Вас?
— То же, что и вчера, Владимир Ильич. Голодомор заедает.
— Ну так и давайте Рыкову поручим, пусть занимается. Мы сейчас с Вами все силы должны бросить на красный террор. Мало мы еще откликнулись на убийство Урицкого и Володарского! Мало! Вы как считаете?
— Да я-то с Вами согласен, Владимир Ильич, только мне кажется, что не справится Рыков один с такой ситуацией.
— Это еще почему?
— Бунты начались.
— Бунты?! Это как же прикажете понимать?
Дзержинский раскрыл принесенную с собой папку и начал читать: