Через минуту в кабинет вошел высокий, болезненно худощавый, бледный молодой человек. Голова его была почти налысо обрита, щеки были впалыми, а глаза — небесно голубыми и невероятно выразительными. Всем своим видом он являл собой именно пролетарского поэта — именно таким, по мнению Ленина, он и должен был быть, минуя всевозможных разбалованных Маяковских да Есениных. Хозяин кабинета даже мысленно поругал себя за то, что до сего дня ни разу не встречался с первым секретарем Петроградского поэтического комитета.
— Здравствуйте, товарищи.
— Здравствуйте, товарищ Гумилев. Присаживайтесь, пожалуйста… Мы с Феликсом Эдмундовичем всегда несказанно радуемся, когда нас посещают работники культуры — с Вами, знаете ли, всегда есть о чем поговорить. И советы, что Вы нам даете, всегда основаны на знании человеческой природы и потребностей, а потому всегда принимаются нами без возражений. Как это там ваш Горький сказал… «Писатели — это инженеры человеческих душ»? Удивительно верно, не правда ли?
— Да, но сейчас я пришел поговорить не об этом.
— А о чем же?
— Об Эфиопии. Вернее, об отношениях, которые связывают в последнее время наши страны.
— А что с ними не так?
— С ними все так и это пугает.
— ???
— Да, да, пугает. Главным образом потому, что население страны, с которой вы сейчас так активно связываете своим надежды, не понимает и не принимает Ваших потуг…
— Как прикажете Вас понимать? Товарищ Гумилев, мы конечно безмерно признательны Вам за визит, но генеральная линия партии начиная с 1917 года всецело направлена на упрочение отношений между нашими странами. Как Вам известно, эфиопская валюта сыграла значительную роль в финансировании революции. С помощью той же валюты мы с Феликсом Эдмундовичем преспокойно жили в эмиграции накануне Октября! А сейчас Вы предлагаете нам разорвать отношения, так я понимаю?
— Не совсем. Я говорю вот о чем. Валюта валютой, ей Вы можете пользоваться, сколько угодно и на какие угодно цели. Но народ… Дикари, варвары… Они сейчас только и делают, что ждут, пока рука помощи Ваша или нового итальянского вождя — фашиста Муссолини — будет им протянута. При этом взамен они ничего Вам не дадут.
— Но валюта!
— Так она ничего не стоит!
— Как прикажете это понимать?
— Да буквально. Вам потому и удавалось проживать на нее и организовывать выступления, что все, кому Вы платили этими цветными бумажками и серебряными дукатами, были просто несведущими людьми. Вы дурачили их относительно покупательной способности этих достаточно бросающихся в глаза монет, и они шли Вам навстречу. Но сейчас другое время. Утаить что-либо стало практически невозможно. И уж тем более, если Вы планируете рассчитаться с поставщиками продовольствия из-за границы бырами, то явно не стоит делать этого! Даже не тратьте время…
Ленин с Дзержинским снова переглянулись.
— А откуда Вы знаете?
— Да уже вся Москва говорит о том, что скоро Вы бросите огромные запасы быра в глотку Хаммеру и Нансену,[8] и они завалят нас продовольствием. Недаром неделю назад всему эфиопскому «золоту» была присвоена степень народного достояния. Только не следует думать, что они такие простаки. Это раньше, во всеобщей сумятице, порожденной революционными треволнениями и мировой войной, трудно было что-либо разобрать. Сейчас — иное время…
Брови Дзержинского сдвинулись — поэт говорил явно контрреволюционные вещи, и он поспешил прервать его монолог, опасаясь за реакцию Ильича — человека взрывного и нетерпимого.
— Скажите, а что вы имеете против Муссолини? Товарищ Троцкий, кажется, достаточно высоко о нем отзывается…
— Мне неизвестны отношения, которые связывают Муссолини с Троцким, но могу сказать одно. Это — фашист, кровавый диктатор, помешанный на классовости и национализме, уже утопивший Италию в крови. Он хочет превратить Эфиопию в плацдарм для покорения Африки и начала захватнической войны по всему миру!
— По-моему Вы преувеличиваете… — Ленин не дал Дзержинскому договорить:
— А откуда Вы знаете?
— Что именно?
— Ну все это. Про население Эфиопии, про валюту, про планы Муссолини.
— Я совершил туда две экспедиции накануне первой мировой.
— Странно… Почему мы не знали об этом?
— Я говорил Луначарскому, но он, по всей видимости, не счел нужным Вас информировать. Если угодно, я расскажу более подробно…
— Как же, как же, конечно угодно!
Поэт расположился поудобнее, взял со стола стакан принесенного секретаршей чая и начал рассказывать…
Рассказ Гумилева.
Жара стояла невыносимая. Мы ехали на поезде вторые сутки, и чем ближе состав приближался к Джибути, тем тяжелее и жарче становился воздух. Мой спутник, Коля Сверчков, мой племянник, путешествовавший со мной из самой Одессы и выполнявший функции фотографа, спросил у проводника, почему так жарко.
— Невдалеке идут муссонные дожди, — ответил проводник, обливаясь потом. — Они, как правило, сопровождаются сильным ветром. Когда лужи превращаются в озера — а в местных джунглях это явление достаточно частое — начинается испарение. Ветром пары относит в разные стороны в том числе и сюда. Создается эффект паровой бани…