— За минушую неделю в охваченных голодом волостях Поволжья погибло от голода 22,5 тысячи человек. Съедено на почве голода крестьянами в Оренбургской, Ульяновской и Самарской губерниях 414 человек. Подразделениями ГубЧК по месту дислокации голодных участков ежедневно задерживаются группы людей, обвиняемых в каннибализме. Никакие меры по проведению среди них воспитательной и политической работы результатов не приносят. Об этом мне ежедневно телеграфируют начальники губернских комиссий. Более того, по освобождении эти люди демонстрируют рецидив убийств и поеданию людей, в отдельных случаях — пожирают следователей, ранее предъявлявших им обвинения.
— Почему же судов над ними не организуют?
— Нет ресурсов, Владимир Ильич. Негде держать арестованных и нечем кормить.
— А расстрелы пробовали?
— Пробовали. Расстрелы, конфискацию имущества, все пробовали.
— И что?
Дзержинский вновь обратился к своей папке:
— За прошедшие полгода к расстрелам по обвинению в мародерстве и каннибализме приговорено 958 человек. Однако, в процессах захоронения расстрелянных принимают участие сотрудники милиции и ВЧК, которые активно поедают трупы после расстрелов…
Ленин поморщился.
— Да-с. И впрямь одному Рыкову не справиться.
— Это не все, Владимир Ильич. Введение дополнительной продразверстки не дало результатов. Когда в программу продразверстки включили мясо и молоко, стали возмущаться казахи, обладающие большими поголовьями скота. Тогда мы и скот стали изымать. За прошедшие три месяца у жителей Казахстана изъято 441 000 голов крупного рогатого скота, 258 000 мелкого, 942 000 копытного. Это в итоге привело к вспышкам среди населения так называемых «голодных бунтов». То же самое наблюдается неподалеку отсюда — на Урале, где недовольные крестьяне то тут, то там организуют вспышки гражданского неповиновения. Своими силами губернские чрезвычайные комисии уже не справляются — приходится командировать по мере надобности значительные кадровые резерыв из центра, а также с юга России и с Кавказа.
— Да уж.. — задумался вождь. — Тут уже ни Рыкову, ни Вам, простите, голубчик не справиться.
— Это верно, — опустил глаза Дзержинский. — Правда, Комитет по голоду во главе с Горьким предпринимает какие-то шаги, но, по-моему все без толку…
— Именно без толку! Никакого проку от этих бесчисленных комитетов нету! Как этот ваш поэтишко пишет, Маяковский? «Прозаседавшиеся… Ну хотя бы еще одно заседание по вопросу закрытия всех заседаний»! А? каково? Не в бровь, а в глаз! Нет, голубчик, тут комитетами не обойдешься. Так что не тяните, пишите Горькому, пусть закрывает свою богадельню и дальше пописывает свои никому не нужные книжонки. Нам нужно другую меру предпринять…
— Какую например? Закуп продовольствия в Америке и Европе ни к чему не приведет — казна настолько истощена, что даже на вагон хлеба денег не хватит, куда там прокормить несколько губерний?!
— А реквизиция церковных ценностей?
— Начали, но результатов пока не видать. Население неохотно принимает в этом участие — попы мешают.
— Стрелять!
— Стреляем, но даже при хорошем раскладе с учетом мнения Наркомфина нам потребуется не меньше года для приведения бюджета в соответствие с грабительской продовольственной политикой зарубежья.
— Однако… Есть мысль! — Ленин хлопнул в ладоши, затем спрятал руки в карманы брюк и заходил по кабинету взад-вперед. Дзержинский радостно заволновался — он знал, что в такие минуты Ленина действительно озаряет, и мешать ему нельзя — надо помалкивать до того момента, пока она сам не начнет разговор, хотя бы на это потребовалось бы и несколько часов. На этот раз долго ждать не пришлось. — А скажите-ка, голубчик, где у нас с Вами быры подевались?
— Простите, Владимир Ильич?
— Остатки немецких денег, которые мы с Вами в канун Октября в Мюнхене получили, помните?
— Как не помнить, конечно! Они переданы в распоряжение Рыкова, а он, насколько я помню, передал в Наркомфин.
— А не просрали?
— Никак нет, Владимир Ильич, это ж народное достояние, без разрешения ВЧК слова не скажут, я бы знал!
— Это замечательно. Тогда нам надлежит скорейшим образом извлечь их из хранилищ Совнаркома и немедленно направить на погашение наших закупочных обязательств перед США и Европой. Вот тогда мы и развернемся!
— Это конгениально, Владимир Ильич! И как мы сразу про них не вспомнили?
— С Вами вспомнишь, как же. Вы ярлык повесили «народное достояние», к ним наши чинуши и притронуться боятся. А то пиф-паф иии…
Оба рассмеялись. В эту минуту дверь кабинета открылась, и на пороге появилась секретарша Ленина, Анна Карловна.
— Владимир Ильич, к Вам поэт Гумилев.
Дзержинский и Ленин переглянулись, недоуменно пожав плечами.
— А по какому он вопросу?
— Не говорит, но требует личной аудиенции.
— Ну что ж, требует — примем, тем более и Феликс Эдмундович здесь. Зовите.