От слов его, казалось, становится особенно жарко. Коля принес в купе стакан чая, но я вынужден был отказаться от него.
— Чего ты? Пей!
— Еще хуже будет… — вполголоса ответил я.
— Он теплый, не горячий. Температурный баланс наведешь.
— Потом изойдешь, — отмахнулся я.
Внезапно поезд остановился. В вагоне кроме нас с Колей ехало еще несколько человек — английская парочка молодоженов, толстобрюхий немец, великовозрастная японка с собакой. Остановки в ближайшее время не должно было быть, и потому, когда колеса издали протяжный скрип, все повылезали из своих купе. Проводник на все вопросы только пожимал плечами.
Стояли долго. После часа в раскаленном аду железного вагона, лишенного по причине вынужденной стоянки какой бы то ни было вентиляции, стало просто невозможно находиться, и весь поезд высыпал на перрон. Вернее, перрона здесь не было. Мы просто повыходили из вагонов и стояли на раскаленном песке, перетаптываясь с места на место. Кому-то наконец пришла в голову идея связаться с машинистом. Эмиссаром стал молодой американец из соседнего вагона. Спустя несколько минут он вернулся из паровоза с явно неудовлетворенным видом.
— Что случилось? — взгляды всех попутчиков были обращены к нему.
— Плохо дело. Впереди муссоны размыли железнодорожные пути, и двигаться дальше нет никакой возможности.
Посыпались возмущения. Однако, не громогласные. Люди были настолько измождены жарой, достигавшей шестидесяти градусов в тени, что на выражение эмоций просто не оставалось сил.
— Что будем делать? — спросил Коля, когда мы вернулись в купе.
— Поедем дальше.
— Но как? Пути же размыло.
— Насколько я помню из первого путешествия, километрах в двадцати отсюда есть деревня. Найдем там какой-нибудь транспорт.
— Это безумие.
Я не отвечал. Видя, что я интенсивно собираю вещи, Коля все же уступил моему напору, и пять минут спустя мы уже удалялись от состава в сторону ближайшего селения, с трудом отысканного на карте. Сидеть на месте, полагаясь на волю Всевышнего, я не собирался.
Карта не подвела — в двадцати километрах отсюда действительно было селение. Если, конечно, его можно было так назвать. Представьте себе — посреди пустыни стоит одно полузасохшее дерево, вокруг которого несколько трущоб из тростника и бамбука. Палящее солнце целый день сжигает здесь остатки человека, когда-то на свою голову заселившего эти неблагодатные места. Жители целыми днями заняты натуральным хозяйством — мужчины охотятся на гиен и тигров, женщины делают горшки и пряжу, детей я и вовсе здесь не видел, из чего сделал вывод, что селение умирающее.
Когда мы пересекали границу, часть долларов и фунтов, привезенных с собой, поменяли на быры. Я поблагодарил судьбу за принятое тогда решение, сейчас, чувствовал я, они сослужат нам неплохую службу.
Коля стал заглядывать за ветхие завеси, которыми отделялись входы в эти хижины от внешнего мира. Он пытался говорить с женщинами, скрывавшимися в них от зноя, но те не понимали его и лопотали на неизвестном нам диалекте. Я сидел в тени дерева, не в силах пошевелить ни рукой ни ногой — виновата в том была жара.
Коля подошел ко мне и с грустью произнес:
— Ни черта не понимают, черти черномазые. Придется ждать, когда хоть один мужик вернется. Может, удастся сговориться.
Ждать пришлось часа три. Усевшись в тени баобаба, мы оба уснули и проснулись, когда на деревню уже опустилась мгла. Нас тыкали в плечи палками местные мужчины.
— Ктулху? Абунда? Мганге? — спрашивали они.
— Do you speak English? Parla l’italiano?[9] — спрашивали мы. Они нас явно не понимали.
Тогда Коля на пальцах стал пытался объяснить им, что нам нужно. Если бы я был директором цирка, то непременно пригласил бы его в шапито на роль пантомимиста — настолько забавны были его жесты. Наконец, кажется, до одного из его «собеседников» дошло, чего он все-таки хочет, и он повел нас в сторону размытых железнодорожных путей.
Километрах в пяти отсюда, там, где железная дорога делала поворот на Дире-Дауа, мы увидели стоявшую на путях дрезину. Негр показал нам на пальцах цифру семь. Коля полез в бумажник, но я опередил его и предложил ему быры. Тот молча отказался и засобирался было уходить, как Коля остановил его, и, сунув ему в руку добрую пачку долларов, все же купил у него хорошее настроение и средство передвижения.
Мы погрузили вещи на дрезину и отправились в путь. До Дире-Дауа было верст 80. Путь был скверный — дорога и впрямь была размыта, и тяжелый паровоз с составом явно не смог бы без повреждений продолжать по ней свое следование. К утру мы порядком вымотались, и решили немного передохнуть. Снимать дрезину с путей не было никакого смысла — пути были размыты, и ни спереди, ни сзади попутчиков ждать не приходилось. Но и уходить от нее далеко тоже не следовало — при кажущейся безлюдности этого места и здесь могли отыскаться мародеры. Потому, наскоро перекусив из своих запасов, мы улеглись прямо на ней.