Прокутив с Тафари весь день, утром дня следующего мы отправились к реке. Харару омывали воды Уаби, сплавившись по которой мы могли попасть в Шейх-Гусейн — он был основной целью нашей экспедиции, там мы могли собрать интересующих нас животных и образцы минералов для геологического института. Лодку нам любезно предоставил Тафари. Погрузив вещи и тепло попрощавшись с Тафари и Мозар-беем, мы отправились вниз по реке.
Река и впрямь была быстроводной, Тафари оказался прав, предупреждая нас об этом. Но к нашему великому сожалению у нас не было ее карты. Мы не знали, где и насколько она полноводна, в каких местах совершает изгибы и куда движется ее русло, а потому лодкой управляли по наитию. В одном из мест в ее течении мы встретили подводных обитателей…
Как я уже сказал, течение было очень быстрым. В его потоке я не успевал смотреть вниз, в реку — смотреть надо было вперед себя, чтобы не привести лодку на камни. Я управлял суденышком, а Коля страховал меня сзади. В какой-то момент, резко повернув уключину, я почувствовал дующий мне в спину ветер. Как такое может быть, если там — мой спутник?
Внезапно раздался крик. Я обернулся и увидел руку Николая, высунутую из воды. Я бросил весла и нырнул в реку. Подплывая к Коле, я увидел, что вода вблизи него стала багровой. Он отчаянно совершал пассы руками — я ничего не мог понять. «Что с тобой?» — только кричал я. Приблизившись к нему вплотную, я увидел, что за его спиной — крокодил. Они сцепились и наносили друг другу увечья чем придется — крокодил зубами, а Николай руками. Я на секунду вынырнул и подобрал на берегу большой камень. Прыгнув обратно, я оттолкнул Николая от хищника и нанес ему удар что было сил. Он сразу отплыл, а я вытащил раненого друга на берег…
До ближайшей деревни было верст двадцать. С трудом мы добрели туда. И что меня больше всего удивило по прибытии — так это люди. Без денег никто не соглашался нам помочь! Коля умирал, истекал кровью, а эти люди стояли и смотрели. Что скажешь, дикари…
Мы все же добрались тогда до Шейх-Гусейна. Больше всего я запомнил гробницу святого, в честь которого был назван город. Там была пещера с узкой расщелиной. По преданию, в ней застревали только грешники. Надо было раздеться и пролезть между камней в очень узкий проход. Если кто застревал — он умирал в страшных мучениях: никто не смел протянуть ему руку, никто не смел подать ему кусок хлеба или чашку воды…
А я вернулся. Тогда еще с усмешкой подумал: «Значит, не грешник. Значит, святой».
Ленин выслушал рассказ поэта с ухмылкой.
— Значит, говорите люди дрянь и не стоит проводить там внешнюю политику?
— Они темные. И жадные. И вообще дикари.
— И валюта ничего не стоит?
— Так точно.
— И никого-то мы больше не надурим?
— Думаю, что нет.
— А вот тут, голубчик, я Вас разочарую, — Ленин отвернулся от окна. Дзержинский увидел в его глазах дьявольский огонек и ужаснулся. — Надурим. И именно по двум причинам. Во-первых, потому что это вовсе не считается обманом, если сделано будет в интересах трудящихся и молодой Советской республики в целом! А во-вторых, потому что среди нас еще есть Бронштейн,[13] Геренштейн, Штацман, Фельштейн и Рабинович! А еще есть Дзержинский и Менжинский! И коли Вы считаете нашу политику неправильной и набрались наглости вести не где бы то ни было, а в кабинете председателя Совнаркома контрреволюционные разговоры, то очень скоро Вы с ними познакомитесь! Товарищи латышские стрелки! — крикнул Ленин. На его зов в кабинет ворвались два рослых молодчика с ружьями за спиной. — Взять этого товарища и отвезти в ВЧК. С ним надо крепко поговорить товарищу Берзину!
Ничего не понимающего поэта скрутили и навсегда вывели из кабинета Ленина. А вскоре, впрочем, и из жизни.[14]
Ленин приехал в Наркомфин в половине девятого утра. Он спустился в подвал, где лежало то, с чем он связывал свои искренние надежды. Открыв сундук в практически полной темноте, держа в руках один факел, тускло освещающий здешние казематы, он чуть дрожащей рукой провел по запыленным золотым монетам, сложенным внутри него в таком количестве.
— Хе… Не надурим. Еще как надурим. Это будет архи-просто. И снова выручит нас быр родимый… — Он захохотал своему неуместному чудачеству. — Быр родимый… Быр…
Он хохотал и хохотал. И снова и снова повторял только что выдуманную дурную фразу. А в это время на полигоне «Коммунарка» в общую братскую могилу под звук винтовки Бердана навсегда упал великий поэт Николай Степанович Гумилев…
— Быр родимый… Быр… Родимый…
Вдова Паши Маслова после самоубийства мужа долго не могла прийти в себя. И даже новости из Москвы о принятии закона, названного именем мужа, долго не утешали ее. В поисках возможности хоть немного отвлечься от воспоминаний о супруге как-то вечером она отправилась в кафе.