Здесь часто собиралась местная молодежь. Шумели, выпивали, играли в карты — впрочем, все достаточно безобидно. До замужества она часто здесь бывала, а после как-то стало не до этого — сначала Паша запрещал, ревновал свою красавицу к местным ушлым донжуанам, а потом заботы по дому стали занимать все ее свободное время. Сегодня она пришла сюда, и вновь почувствовала себя той девчонкой, что когда-то выросла на песнях «Ласкового мая» и Ромы Жукова. В этот вечер они снова звучали в этом заведении и напоминали ей о былом счастье. Слушая их, она погружалась в волшебные музыкальные звуки и улыбалась, вспоминая о том, что она еще молода и привлекательна, и если вдуматься, то впереди у нее целая жизнь.
…От мечтаний ее отвлек подсевший за столик негр. Это был Эбенга — директор местного завода. Она хоть и с уважением относилась и к нему самому, и вообще к государственной политике, но сегодня была не настроена на общение с представителями мужского пола, а потому отвергла его ухаживания. Он оказался на удивление понятливым для эфиопа и вскоре отсел от нее. Но стоило ей покинуть пределы заведения, как Эбенга снова появился на ее дороге. На этот раз — с любезным предложением подвезти до дома.
— Садис. Машина ест. Довезу. Дом.
Она улыбнулась — на такую откровенность нельзя было ответить отказом. Первые несколько минут ей казалось, что есть еще настоящие мужчины, и может быть в будущем она еще сможет устроить с одним из них свою жизнь, но не тут-то было — припарковав машину возле подъезда, негр заблокировал ее двери.
— Ты чего?
— Гыыы, — протянул эфиоп, улыбаясь белоснежной улыбкой. — Развлекаться, да?
— Нет! — отрезала Надя и стала дергать за ручку двери, но безуспешно.
Эфиоп был настойчив — он перелез на заднее сиденье и стал пытаться раздеть Надежду против ее воли. Но не читал горе-арап Некрасова — если уж русская женщина коня на скаку в силах остановить, то какой-то там низкорослый амхар и вовсе для нее не проблема. На том и разошлись — она с чувством едва не поруганной женской гордости, он — с многочисленными синяками и ссадинами на лице.
И вообще, по всей видимости, у Эбенги был неблагоприятный личный период. На днях он созванивался с родственниками из Эфиопии — хотел пригласить их к себе на ПМЖ, поскольку Родина пребывала в глубоком экономическом кризисе. Они попросили его выбить землю для банановой плантации. Вот и решил руководитель предприятия решить земельный вопрос на следующий же день после неудачного сватовства к веселой вдове. «Не везет в любви — должно повезти в картах, пусть даже и географических», — решил он и отправился на прием к главе города.
Главы, как назло, он не застал — пришлось идти к заму.
— А что это у Вас с лицом?.. Бандитская пуля? Бывает… Ну что я Вам скажу — где же мне найти землю-то для Вас? Это ведь не так просто, как Вам кажется. Тут выделять участок надо, разрешенное использование ему делать, публичные слушания проводить. Да и потом — не могу я Вам ничего дать бесплатно. Ни Вам, ни кому-либо другому. Меня же за горло возьмут. А я в тюрьму не хочу. Так что простите великодушно…
Злость охватила Эбенгу по выходу из кабинета. Скрипя зубами, он опустил глаза в текст возвращенного ему строптивым вице-мэром заявления. «Прошу мне участок чтобы там бананы был». Смял его, бросил в урну и нервно закурил. «Ничего, — подумал Эбенга. — Эфиоп твою мать! Я на тебя управу найду».
Коля Козлов шел с работы мимо автобусной остановки. Юрий Иваныч, местный библиотекарь, старенький сухой дедушка, гнулся под тяжестью сумок с продуктами — раз в месяц, получив убогую зарплату, он тратил ее на провизию.
— Давайте помогу, Юрий Иваныч.
— С радостью, Коля. Спасибо тебе огромное. Меня и так радикулит замучил, а тут еще родственники приехали. Ну и, сам понимаешь…
Коля был очень вежлив, особенно по отношению к старшим. Он помнил как школьником любил приходить к Юрию Ивановичу и слушать его лекции о великих писателях и их шедеврах. И пусть много лет минуло с тех пор и мало что осталось в памяти, не мог он забыть человечность и доброту старого библиотекаря. И потому сейчас его снова, как в детстве, потянуло поговорить со старым другом — ему почему-то показалось, что он поймет его.
— Что же это творится, Юрий Иваныч? Кругом негры одни, понаехали понимаешь.
Старик улыбнулся.
— Расизм — это плохо, Коля.
— Я не расист, но… Неужели все, что по телевизору говорят — правда?
— О чем ты?
— Ну что мы с эфиопами братья и всякое такое.
— Чушь. Во-первых, потому что никакие предки Пушкина никогда не были эфиопами. Они были евреями. Абрам Петрович, Осип Абрамович — ну что это, по-твоему, эфиопские имена? Во-вторых, потому что никакой Маннергейм никогда не был эфиопом — ты посмотри на его фотографию в любой энциклопедии. То, что один режиссер случайно или по глупости снял негра в его роли, еще ни о чем не говорит. Ленин действительно сделал революцию на немецкие деньги, но ни в какие быры их никто не конвертировал.
— Но почему же тогда все верят?