— Видишь ли, Коля, российское общество — это общество особенное. Ты вспомни героев русских сказок — Емеля, золотая рыбка, конек-горбунок. Идеей фикс народа являлось всегда обогащение без каких-либо усилий, чудо, нонсенс. Потому этот народ приучен исторически верить в чушь. В абсурд. Главное, чтобы венцом этого абсурда было сиюминутное улучшение жизни людей. И все. Социум у тебя в руках. Они настолько устали жить плохо и скверно, что готовы поверит хоть богу, хоть черту. Расскажи любую сказку — и они охотно съедят ее с потрохами, лишь бы она заканчивалась хэппи-эндом для них.
— А что потом? Ведь, рано или поздно, глаза раскроются?
— Ну это погоди. Сколько воды утечет…
— Но ведь сколько веревочке ни виться…
— Ну да.
— И что будет потом?
— Не знаю. Ливия, Румыния 1989, Афганистан. Не знаю. Да и знать не хочу.
Эбенга, придя на работу, недолго горевал. Включив телевизор, он нарвался на какую-то передачу, в которой комментировали недавно принятый «закон Паши Маслова». Отныне все поползновения в адрес Эфиопии, эфиопов, российско-эфиопских отношений, символики и прочего приравнивались к государственному преступлению, за которое полагалась смертная казнь. Он был человек простой — и не сразу понял всю значимость и полезность закона для самого себя. Но даже до тупых когда-нибудь доходит. Дошло и до него.
Утром следующего дня все действующие лица «готовящегося государственного переворота» (именно так эфиоп классифицировал свои неудачи) — Надежда Маслова и вице-мэр Стержаков — были арестованы приехавшим из областного центра следователем и увезены в неизвестном направлении. Происходило это на городском рынке, при большом скоплении народа. Случайно здесь затесался и библиотекарь Юрий Иванович.
— За что Вы их? — спросил он у следователя.
— А они против РЭПа. И быра. А быр — наш!
— Тогда и меня заберите тоже.
— Что Вы делаете, Юрий Иванович? — закричал Коля, ставший невольным очевидцем произошедшего. Вообще-то, очевидцев было много, но закричал один парень.
— Молчи, дурак, а то и тебя заметут, — одернул его Вася Афанасьев.
— А тебя за что? — спрашивал следователь.
— А я тоже против быра. Чушь это все да и только.
Просить служителя порядка дважды не пришлось — вскоре запихнули в воронок и его.
А вечером этого дня Коля шел с работы домой и бормотал себе под нос:
— Бардак какой-то. Чушь. Понять ничего не могу… Какие-то негры, быры, теперь еще и говорить ничего нельзя…
Ему упорно казалось, что не просто троих его сограждан увезла полицейская автомашина — она навсегда увезла из тихого уральского городка ум, честь и совесть.
Иван Иванович Объедков давно был на пенсии. Давным-давно, в пятидесятых, когда он только начинал службу в милиции, все было по-другому. Была законность, был порядок. Во всяком случае, так он считал. Считал потому, что законность у него всегда ассоциировалась с расстрелами, которые он выполнял в подвале челябинского городского трибунала. Потом, в шестидесятые и семидесятые их стало меньше, а в конце восьмидесятых он и вовсе ушел на пенсию — служить ради одного смертного приговора в год он считал ниже своего достоинства. И с тех пор проводил свою жизнь днем — во сне, а ночью — в качестве сторожа автостоянки. Спать днем доставляло ему какое-то особое удовольствие — быть может, потому, что он не мог лицезреть происходящего беззакония (то есть отсутствия смертных казней) в своей стране. И именно поэтому порадовал его телефонный звонок из приемной начальника УФСБ, раздавшийся однажды днем в его квартире и разбудивший его.
— Иван Иванович?
— Да.
— Из ФСБ говорят. Вас хочет видеть генерал Пирогов.
— Когда?
— Да хоть сейчас.
Надев выходной костюм, Иван Иванович не быстро побежал — он низко полетел — в управление, благо, оно находилось рядом с домом.
— Так вот Иван Иванович, есть для Вас работа.
— Какая же? Я признаться, мало чего умею.
— Как раз по Вашей части, — улыбнулся генерал. — Про «закон Паши Маслова» слыхали?
— Как не слышать, замечательный закон, смертную казнь наконец вернул!
— Верно. И на днях наш областной суд рассмотрел три дела по этому закону, все обвиняемые признаны виновными. И надо бы привести приговор в исполнение!
— А кассация? — Иван Иванович был юристом до мозга костей, и беззакония не допустил бы ни за что.
— Обижаете. Все честь по чести. «Приговор оставить без изменения, кассационную жалобу — без удовлетворения». Да вот, сами почитайте…
Генерал протянул ему папку, но старик поверил на слово.
— Когда можно приступать? — с благоговейной дрожью в голосе осведомился он.
— Да хоть сейчас.