«Этого просто не может быть, потому что не может быть никогда. Дураку понятно, что Эфиопия и Россия никогда не имели и не могли иметь ни общих корней, ни общих интересов, ни языка, ни культуры, ни валюты — да ничего! И, несмотря на это, внедрение эфиопского в русский социум — явление очевидное, которое нельзя отрицать. Это не просто экономический шаг — взять валюту чужого государства. Это — политический процесс приращения одного государства к другому, одной нации к другой. И основан он не только и не столько на нормативных актах, как на играх с сознанием и ментальностью русских. Они твердо убеждены в том, что эфиопы — их братья, и все тут. Что же, все они — дураки? Не думаю. На мой взгляд, эффект такого дурмана объясняется сладкой конфеткой, которой манит их правительство в светлое будущее, удачно завернув ее в эфиопскую обертку. Русские всегда верили в чудо — чем, как ни чудом можно назвать резкий экономический и социальный рывок, которого все здесь ожидают от союза с Эфиопией?! Причем в отсутствие каких бы то ни было к тому предпосылок!.. Что ж, правильность моего суждения покажет только встреча с эфиопами. Сегодня вылетаю в Аддис-Абебу, буду освещать ход референдума в Эфиопии по присоединению к России… Черт побери, пишу такую чушь, что самому тошно. Однако, как ни странно, это жизнь…»
Вылет ему предстоял из Шереметьево. Однако, в дороге случилось несчастье — машина таксиста, подвозившего его, сломалась прямо на Каширском шоссе, и журналист вынужден был, с тревогой поглядывая на время, голосовать прямо посреди одной из самых оживленных проезжих улиц Москвы. На это занятие он потратил полчаса — и все без толку. Он уже отчаялся уехать, и стал пытаться набирать номер аэропорта, чтобы аннулировать билет, как вдруг сзади послышался старушечий голос:
— Тебе куда, милок?
— Мне в Шереметьево надо, аэропорт такой.
— Не дурнее паровоза, знаю. Вон там, — старуха махнула рукой вдоль улицы, — остановка, сядешь на 124 автобус и приедешь себе спокойненько.
Не помня себя от радости, журналист кинулся в указанном ею направлении и вскоре уже сидел в маршрутном такси, которое везло его на аэровокзал. Пытливый ум «инженера человеческих душ», а также пытливый слух и взгляд папарацци и здесь дали ему материал для работы — на заднем сиденье несколько в стельку пьяных господ обсуждали присоединение Эфиопии к России.
— А я тебе говорю, конфедеративные начала… ик… позволят сохранить.. ик… да чтоб тебя… суверенитет!
— А я говорю, он нахрен не нужон, твой суверенитет, как были все в СССР едины и равны, так и надо с Эфиопией сделать!
— Ты неправ…
Лонг решил вмешаться.
— Извините, господа…
— Да? — культурно вскинули брови алкоголики.
— Вы всерьез считаете, что Россия и Эфиопия имеют общие исторические корни? Что их связи крепки и сильны?
Собеседники переглянулись между собой и прыснули от надменного смеха.
— А Вы как считаете?
— Я колеблющийся, так скажем. Вот решил узнать ваше мнение.
— Ну ты чего, мужик?! — начал один. — Сам посуди. Церковь у нас одна — православная: что у России, что у Эфиопии. Язык один…
— Что, простите? Язык, вы говорите, один?
— А то. Пушкин — это что, по-твоему, баран начхал? Откуда, по-твоему, пошло выражение «эфиоп твою мать»?! Правильно, оттуда. Так что РЭП — дело хорошее.
Против таких аргументов у Лонга слов не было. Да и недосуг было продолжать дискуссию — автобус подъехал к аэропорту. Брюс едва не опоздал — когда он пересек границу ВПП, регистрация уже подходила к концу. Усевшись на ближайшее ко входу свободное место, он включил телевизор, вмонтированный в спинку сиденья перед ним — желания выслушивать инструкцию по технике безопасности в условиях сваливания с высоты 10 километров не было никакого.
По телевизору меж тем транслировали новости. Важнейшей темой была подготовка к проведению в Эфиопии референдума по вопросу конфедерации. Радостный голос диктора вещал: