Ему всегда лучше воображалось, запоминалось и думалось на ходу, и Тому казалось, что наконец заговорить тоже будет легче под размеренный ритм их шагов. Садясь на самолёт до Лондона, он не знал, выпадет ли ему шанс поговорить с Норин; впервые за долгое время увидев её на пороге паба, он не мог представить, как она себя поведет — она весьма красноречиво отрезала его от себя, и Хиддлстон не представлял, что по истечении всех этих месяцев могло изменить её решение. Но они шагали по пустынной набережной Виктории, в кронах деревьев путался желтый свет фонарей, каблуки бархатных туфель Норин отбивали на бетонных плитах тротуара стройный такт, Джойс выглядела и вела себя как обычно. Том помнил, как они так же молча брели вдоль Темзы поздней августовской ночью год назад, как он волновался за молчаливую, подавленную Норин и пытался рассмотреть в её профиле ответы на вопросы, произносить которые она ему запретила. В тот раз Джойс прервала тишину внезапно, безо всяких лирических отступлений вывалив болезненную правду: Марко Манкузо ей изменил. И Тома тогда охватило такое неуместное облегчение, такое ощущение победного злорадства — ну наконец этот итальяшка исчез из жизни Норин, — что ему стало стыдно, и он едва не извинился перед ней вслух.
Сейчас повисший в воздухе вопрос исходил от Норин, и это была её очередь прислушиваться к тишине и отыскивать в ней ответы.
— Я скажу тебе кое-что, что мне запрещено говорить, — осторожно начал Том. — Пообещай, что сохранишь это в тайне.
— Ты убил человека и просишь у меня помощи спрятать тело, или хочешь, чтобы я подтвердила твоё алиби? — весело отозвалась Норин, и в пьяной гнусавости её голоса было намного больше трезвости, чем она пыталась продемонстрировать. Том видел, что она притворяется пьяной, и понимал — так она пыталась избежать того, что он собирался ей сказать. Но он ждал этой возможности слишком долго, чтобы сейчас уступать.
— Я тебя когда-нибудь убью за подобные шутки в самые неподходящие моменты.
Норин фыркнула.
— А почему сразу шутки? — она повернулась к нему и растянула губы в наигранно широкой усмешке. — Почему ты не допускаешь мысли, что ради тебя я пойду на такое преступление? Почему ты не видишь, насколько мне дорог?
— Я не встречался с Тейлор Свифт, — выпалил Том, и улыбка Норин мгновенно померкла.
— Думаю, меня это не касается.
— Тебя это касается, Джойс, — он потянулся, отыскал её руку и, накрыв ладонью её сжатые в напряженный кулак пальцы, добавил: — Мне очень важно, чтобы ты это знала.
— Теперь знаю, — очень тихо и сдавленно сказала она, отворачиваясь к реке.
Снова тяжелой грозовой тучей над ними нависло молчание. Они продолжали идти, не замедляясь. Том держал руку Норин и пытался рассмотреть её мысли в её затылке, угадать эмоции по едва различимой пульсации под бледной кожей шеи. Шаги складывались в минуты, минуты болезненно впивались в голову, выпуская в мозг тревожный и жгучий яд. Хиддлстон ожидал в ответ всего, чего угодно, но только не тишины, и это сбивало его с толку.
— Поговори со мной, — попросил он.
— О чем?
— О нас.
— Нас? — Норин обернулась к нему, и её глаза оказались воспалённо покрасневшими. — О каких нас?! Нас никогда не существовало.
— Мы существовали, — возразил Том. — Ещё весной 2014-го в Лос-Анджелесе на холме Гриффитской обсерватории мы начали существовать. Мы существовали на пляже возле виллы в Мумбаи.
— А затем перестали. У тебя появились новые «мы» с Тейлор.
Её веки предательски дрогнули, и Том отчетливо рассмотрел сорвавшующся с ресниц Норин слезу. Он ухватил её за плечи, заставляя остановиться и сгребая в объятия.
— Да послушай же: не был я с ней! — проговорил он, прижимаясь щекой к её голове и вдыхая сладкий, цветочно-фруктовый запах её каштановых волос. — Не был! Ты понимаешь? Это была обычная роль, я подписал контракт и отработал представление; это была взаимовыгодная рекламная акция. Мы с ней не были парой, мы даже не общались.
Норин уперлась ему в грудь руками и отчаянно пыталась оттолкнуть, безуспешно билась в его объятиях, пытаясь вырваться.
— Отпусти, — прокряхтела она ему в шею, и он ощутил на коже холодную влагу её слёз. — Отпусти! О Боже, я задыхаюсь в любви к тебе, я тону в ней, я захлебываюсь ею. Разве ты не видишь? А ты всё придавливаешь меня ко дну.
