Хиддлстон чувствовал остроту её лопаток даже сквозь куртку и пиджак, ощущал твердость её ладоней, различал дрожь напряжения в её спине и плечах; он услышал, как она всхлипнула и судорожно вздохнула. За три года знакомства, за два года близкой дружбы Норин никогда при нём не плакала. Том видел её слёзы на экране и замечал, как в уголках глаз собиралась влага, когда Джойс заливисто хохотала, но это впервые она так горько и надрывно рыдала. И осознание, что это исключительно его вина, разрезало Тома напополам. Обычно он не терпел женские слёзы, потому что в детстве те, проступающие на щеках сестёр, сулили ему часто весьма незаслуженное наказание от родителей; а во взрослой жизни провоцировали головную боль и означали долгие часы уговоров, поглаживаний по спине, завариваний чая и покорного выслушивания того, что его никак не касалось или мало беспокоило. Но слёзы Норин Джойс пробуждали в нём острое желание броситься под сплавляющуюся по Темзе баржу, спрыгнуть с верхушки колеса обозрения на другом берегу — перестать существовать и тем самым прекратить причинять Норин боль.
Он уткнулся ей в ухо и зашептал:
— Прости меня, Джойс. Прости! Я знаю, что всё испортил, но — прошу! — позволь это исправить. Пожалуйста, ты мне нужна. Слышишь? Ты очень нужна мне.
Том отстранился и подхватил руками её лицо, стёр со скул собравшуюся на них влагу и расцеловал щеки, ощущая на пылающей шелковой коже соленую горечь. Норин бросила безуспешные попытки вырваться и послушно запрокинула голову, её руки соскользнули с груди и обвили его, пальцы жадно впились ему в спину; её губы — когда Хиддлстон натолкнулся на них и накрыл своими — с готовностью ответили на поцелуй. Тот получился влажным, с соленым привкусом слёз и химической отдушкой помады, но долгим и волнующим, пленяющим, доводящим до одури. Тома захлестнуло жаждой — в последний раз он был с женщиной, целовал по-настоящему, сгорал от интимного желания с Норин в Индии в начале мая, и с тех пор мечтал только о ней. Даже осознанно приняв решение оставить её в покое, подсознательно он не реагировал на других, в нём не просыпался былой голодный азарт, его не цепляли адресованные ему заигрывания. И теперь, наконец прорвавшись к Джойс, он не помнил себя от вожделения. Он не соображал, что делает, когда, краем глаза заметив приближающийся свет фар, вскинул руку; он не успел толком рассмотреть очертания кэба прежде, чем наугад взмахнул ладонью. Когда такси остановилось, и Том прервал поцелуй, Джойс вопросительно заглянула ему в лицо и вдруг рассмеялась.
— Ты весь в помаде, — сообщила она и растерянно оглянулась.
Хиддлстон утерся ладонью и потянул Норин к машине, пропустил её вперед, подав ей руку, и забрался следом. Он захлопнул дверцу и назвал выжидательно рассматривающему их сквозь зеркало заднего вида водителю свой адрес:
— Херберт-Стрит, 12, пожалуйста.
— Понял, сэр.
Кэб плавно покатился к мигающему желтым светофору.
— Ну нет, к тебе слишком далеко, — возразила Норин. Её голос звенел волнением, а глаза лихорадочно блестели. Она наклонилась вперед, к окошку в отделяющей водителя перегородке, и сказала:
— Дом 123 по Гросвенор-Роуд, будьте добры.
Таксист кивнул, притормозил и, почти проехав перекресток, резко повернул. Джойс со смехом завалилась обратно на сидение, Том поймал её и снова прильнул к губам. Она в его руках была податливой и доверительно ведомой, и всё же неуловимо, ненавязчиво требовательной. Норин не подстраивалась под него, но гармонично ему подходила — Хиддлстону хватило одного непродолжительного стихийного секса на мокром песке, чтобы понять это; а весь его многолетний опыт до Джойс — с Эффи и прочими случайно встречающимися ему на пути — научил ценить это по достоинству. То, как она целовала, — мягко, но уверенно, заигрывая с ним языком и дразня зубами — распаляло Тома. Её руки гладили его шею, пальцы прочесывали волосы, легко царапали кожу, пробирались под воротник пуловера, отправляя вниз по спине приятную дрожь. Она глубоко вдыхала и выдыхала судорожно, прерывисто; тепло выдыхаемого ей воздуха щекотало его кожу. Том открыл глаза и вблизи во мраке, едва нарушаемом проникающим снаружи изменчивым фонарным светом, посмотрел на Норин. Нежная, почти прозрачная кожа век, беззащитно проявляющая синеватую паутину сосудов, изогнутые росчерки бровей, густая чернота туши на длинных ресницах.
Пусть катятся к чертям все принципы и все им же самим установленные запреты, подумал Хиддлстон. Они были лишь оправданиями для его трусости и отговорками для его собственного удобства. Каким бы паттернам во взаимоотношениях с женщинами он ни следовал прежде, Норин Джойс стоила основательного пересмотра модели поведения, стоила всех усилий, которых прежде ему не доводилось прилагать, стоила борьбы за неё — с самим собой, с расстоянием, с обстоятельствами, с изменчивостью и сложностью актёрской жизни.
