Утро выдалось солнечным, но ветреным. Вдоль бульвара Круазет волновались высокие кроны пальм, на неспокойной воде покачивались тесно пришвартованные яхты, собравшиеся на верхней террасе Дворца фестивалей фотографы кутались в куртки и свитера — поздняя весна на Лазурном Берегу была прохладной. Сегодня в рамках конкурса должна была состояться премьера «Шантарама», и перед самым первым показом фильма вне стен студии «Тачстоун пикчерз» основной актёрский состав и режиссёр позировали для прессы. Все немного волновались, многие — включая Тома — ещё не видели конечного результата и беспокоились о том, какое мнение о картине сложится у жюри Каннского кинофестиваля. Охваченные этим мандражом Хиддлстон и Джойс всю ночь не могли уснуть, неспокойно ворочались в объятиях друг друга, и теперь вспышки камер и громкие вскрики фотографов отдавались в потяжелевшей от усталости голове Тома приступами острой боли. Норин рядом с ним казалась значительно бодрее. На её открытом лице виднелся свежий румянец, улыбка не сходила с алых губ, волосы мягкими волнами перекатывались на ветру, преломляя в своих каштановых локонах солнечные лучи и оттого сияя яркой рыжиной; на плечах Норин повис широкий черный пиджак с тонкими атласными лацканами, под ним струился кремовый шелк длинной комбинации, на подтянутых икрах маняще блестела молочная кожа, узкие стопы изящно изгибались в бархатных туфлях густого зеленого цвета на тонких высоких каблуках.
Джойс была в центре всеобщего внимания, она притягивала к себе взгляды, — координаторов фестиваля, журналистов, актёров «Шантарама» и даже Пауля Боариу, отчего тот заикался и говорил ещё невнятнее и сбивчивее, чем обычно — все заискивали перед ней. Тому хорошо был знаком этот сногсшибательный эффект, оказываемый Норин. Он и сам когда-то пал под её очарование, едва знакомый с Джойс, но испытывающий к ней необъяснимо сильное влечение, не поддающееся контролю и не отменяемое внешними объективными обстоятельствами. Отчасти причиной этому был какой-то врожденный, естественно исходящий магнетизм, а наполовину — осознанный выбор одежды и последовательная игривость в поведении. И последнее порой пробуждало в Томе ревность. Они с Норин были вместе около восьми месяцев, и за всё это время она не давала очевидных поводов для беспокойства, но каждое их появление на совместных публичных мероприятиях неприятно кололо Хиддлстона именно этим закручивающимся вокруг Джойс водоворотом жаждущих её внимания мужчин. И она кокетливо им улыбалась, позволяла втянуть себя в разговор, хрипло смеялась над их шутками и весьма убедительно делала вид, что с Томом её ничего не связывало, а он силился сохранять на лице ровную улыбку и сдерживать остро скребущегося зверя глубоко внутри.
Этим прохладным весенним утром он ясно ощущал ворочающийся где-то сразу над диафрагмой тошнотворно скользкий комок ревности. Том наблюдал за Норин и насевшим на неё Терренсом Ховардом ещё с отеля: там, на балконе ресторана они вместе скурили по несколько сигарет сразу, повязнув в долгом разговоре; затем на крыльце в ожидании машин они по-дружески хлестко подтрунивали друг над другом и Джафаром Сорушем, лишь скупо улыбающимся в свою густую черную бороду; и вот теперь во Дворце фестивалей на набережной Терренс методично оттеснял Тома от Норин, заключая её в объятия, зажимая её между собой и пугливо сутулящимся перед камерами Паулем Боариу. Хиддлстон раз за разом отвоевывал Джойс обратно, а затем заметил, что рука Ховарда пробралась под её пиджак туда, где — только ему одному это должно было быть известно — глубокий кружевной вырез обнажал изгиб узкой спины. В Томе всё похолодело от ярости. Во-первых, он находил вершиной невоспитанности, бестактности и даже откровенным домогательством прикосновения к открытым участкам кожи дам, если это не были руки или подставленные под вежливый поцелуй щеки. А во-вторых, это была не просто дама, Норин была его женщиной, и пусть это не было достоянием общественности, он всё равно не намеревался терпеть посягательства на неё. И потому, продолжая улыбаться в объективы, он за спиной Норин с силой ухватил локоть Терренса Ховарда и резко оттянул его руку от Джойс. Терренс ответил на этот жест вопросительным взглядом, Том это заметил, но проигнорировал. Его позиция была безапелляционной, и даже если это нужно было пояснить Терренсу чуть более внятно, он не собирался это делать публично.
Норин же сделала вид, что вовсе не заметила произошедшего. Её отстраненность, её молчаливое бездейственное согласие на протиснувшуюся к её спине руку Ховарда выводили Тома из себя. Объективно он понимал, что сгущает краски там, где для этого не было особого повода, но невыраженная ревность так долго — ещё со времён Марко Манкузо — в нём бурлила, что сейчас не к месту вдруг выплеснулась наружу. Когда фотоколл был окончен и коллектив «Шантарама» нестройной чередой направился к выходу с террасы, и Терренс снова возник рядом с Норин, Том придержал её за плечо, оттягивая к себе, и она строгим шепотом спросила:
— Что ты делаешь?
