— У Вас выдающаяся память, сэр! — приблизившись, ответила Норин. Она остановилась рядом с Томом, и его рука красноречиво обвила её талию. Режиссёр, как-то названный Хиддлстоном его театральным и кинематографическим отцом, учителем и другом, очевидно принадлежал к тем, кому можно было и стоило доверить правду об их романе.
— Вы восхитительная молодая женщина, мисс, — с широкой улыбкой парировал Кеннет. — Вас забыть невозможно. Так ведь, Том?
И, весело подмигнув, Брана поклонился на старомодный вежливый манер и отошёл. Хиддлстон проследил за его удаляющейся спиной взглядом, затем обернулся к Норин и, улыбнувшись, сказал короткое:
— Привет.
Вдвоём они вышли из зала, пересекли кафетерий, в котором за столиками сидело несколько оглянувшихся на них посетителей, спустились к гардеробной и только там, в узком пустынном коридоре рядом с лестницей с расстеленной поверх скрипящих досок ковровой дорожкой, поцеловались. В ресторан со столиком, зарезервированным на семью Тома, его близкого друга Джоуи и саму Норин, они отправились пешком. Погода стояла по-зимнему сырая, пронизывающая и по-лондонски изменчивая. Ещё час назад шел сильный дождь, а сейчас небо постепенно прояснилось, но поднялся стремительный ветер, задувающий влагу за шиворот. Они шагали по загруженной Тоттенгем-Корт-Роуд вдоль остроугольных модерных коробок офисов и пестрых витрин магазинов одежды, не обнимаясь и не держась за руки, но неотрывно касаясь друг друга локтями. В этой игре в прятки с внешним миром был какой-то особый азарт, добавляющий жаркую пряность их уединению. Они свернули на людную Чаринг-Кросс-Роуд, и тут на краю тротуара у пешеходного перехода их остановила группа туристов и на ломанном английском попросила совместное фото. А затем они зашли в узкий переулок, где от шума и транспортной толчеи спрятался ресторан «Плющ» с витражными стеклами в больших окнах, обитыми зеленым бархатом диванами, красными кожаными креслами, потертыми коврами с бесследно вытоптанными узорами и белоснежными до хруста наутюженными скатертями. Внутри их уже дождались Джоуи и Сара с дочкой. Спустя несколько минут появилась Эмма. Она удерживала под не застегнутой курткой что-то объемное, неспокойно заворочавшееся и жалобно заскулившее, как только она остановилась у столика. Том смерил её удивленным взглядом и насторожено поинтересовался:
— Нам стоит беспокоиться?
Эмма блеснула широкой улыбкой, удивительно похожей на улыбку её старшего брата, и ответила уклончиво:
— Всем нам — нет. А тебе, наверное, придется побеспокоиться.
К ним подошел официант, услужливо предложив забрать у Эммы верхнюю одежду, но та отмахнулась коротким:
— Спасибо, не нужно, — и, подмигнув Тому, энергично продолжила: — Послушай, я знаю, что ты мечтал об этом, и что вместе с тем ты считал слишком безответственным эту мечту воплощать, но… теперь у тебя нет выбора!
Она отвернула край куртки, и оттуда выткнулась небольшая лупоглазая морда с тяжело повисшими большими ушами, покрытыми завивающейся шоколадной шерстью. Щенок с наивной доверчивостью осмотрелся и облизнулся. Хиддлстон растерянно замер, хмурясь на собачонку, а потом перевел взгляд на сестру и выдохнул:
— Эмма, ты серьёзно?!
Проигнорировав его вопрос, она сообщила:
— Это немецкий спаниель.
— Он похож на Бобби! — вдруг деловито заявила дочка Сары, привстав на диване, чтобы лучше рассмотреть щенка.
— Бобби? — глухим эхом отозвался Том, задумчиво рассматривая животное, и на его лице — поджатые губы и вскинутые брови — красноречиво отражалось его замешательство. Повисла короткая неловкая пауза, которую прервал смех Джоуи. Он хлопнул в ладоши и весело произнёс:
— Вот ты и попал, Хиддл-Пиддл!
***
Среда, 24 мая 2017 года
Канны, Франция
