В зале не было сцены — только ярко освещенная площадка перед невысоким амфитеатром из нескольких рядов мягких зеленых кресел. В одном из них Норин рассмотрела Тома, — с осени отпущенная борода и завивающиеся длинные волосы, которые он постоянно откидывал назад и приглаживал ладонью — а над ним с книгой в руке и сползшими на кончик носа очками склонялся Кеннет Брана. Вдвоем они внимательно что-то выискивали в тексте, а на площадке перед ними двое актеров — моложавая индуска и мужчина с посеребренными сединой висками — проигрывали между собой диалог. Обстановка завораживала. Было в театре что-то от магии настоящего, неподдельного, обнаженного гения актёрства, что-то пробирающееся глубже, чем кино, по-настоящему вдохновляющее. И видеть Хиддлстона неотъемлемой частью этого ощущалось своеобразной гордостью. Норин с любопытством наблюдала за тем, как он вчитывался в развернутую книгу и, поднимая взгляд на режиссёра, внимательно его слушал, едва заметно кивая и снова заглядывая в текст.
Сегодня ему исполнилось тридцать шесть, и Джойс приехала в академию, чтобы дождаться Тома с репетиции и вместе с ним отправиться в ресторан на уютное, по-семейному тесное празднование его дня рождения. Ровно год назад на таком же нешумном застолье Норин ещё в статусе друга познакомилась с мамой и младшей сестрой Хиддлстона — двумя очаровательными, удивительно похожими между собой женщинами с заливистым смехом и добрыми светлыми глазами. В декабре Том пригласил Джойс поехать с ним в приморский городок Олдборо на востоке Англии, там в коттедже его мамы они отпраздновали Рождество, и уже в статусе своей возлюбленной Хиддлстон представил Норин смешливому рыжеволосому мужу младшей сестры Эммы и Саре, старшей сестре, приехавшей вместе со смуглой дочуркой из далекой Индии, где уже много лет жила и трудилась журналисткой. Сейчас Джойс предстояло знакомство с отцом Тома, о строгости которого она была наслышана и которого визуализировала маскулинной версией собственной непреклонной матери.
Для Норин всё это было в новинку — состоять в настолько близких отношениях с мужчиной, чтобы сидеть за столом между его сестрами и весело с ними болтать или кружить на руках его племянницу, и чтобы его мама крепко обнимала и расцеловывала в щеки на прощание. Её окутывало постоянное, неослабевающее, теплое внимание Тома. Он звонил, писал, приезжал, окружал такой заботой, которую к Джойс ещё никто прежде — даже родители — не проявлял. Она находилась в непрерывном головокружительном состоянии счастья даже за десятки тысяч миль от Хиддлстона; отделенная от него океаном и часовыми поясами Норин всё равно ощущала его присутствие — он был где-то там в Лондоне, спал, выходил на пробежки, работал в студии над озвучкой мультфильмов или начитывал аудиокниги, посещал мероприятия, давал интервью и ждал, ждал с нетерпением. Уезжать от него было невыносимой мукой, но возвращаться — наибольшей радостью.
Джойс даже не подозревала, что будет когда-либо так сильно кого-то любить и так наслаждаться этим, но хранила это в священной тайне. Всю осень и зиму она безостановочно занималась продвижениями нескольких своих фильмов — «Эффекта массы», фэнтезийного «Никогде» и криминальной драмы «Мара» — а так, много работала с прессой и часто сталкивалась с расспросами о личной жизни, на которые давала неизменно отрицательные ответы: нет, она ни с кем не встречалась, нет, сердце всё ещё не занято. Они с Томом придерживались правил сохранения своего публичного статуса хороших друзей: на улицах и в заведениях старались не переступать черту физического контакта — никаких поцелуев или объятий при посторонних и под возможным прицелом фотографов; не рассказывали о своих взаимоотношениях никому, кроме самих близких, и на общих мероприятиях появлялись по-отдельности. Так, уже в воскресенье им предстояло посетить церемонию награждения БАФТА в Альберт-Холле, но собирались они туда порознь: приедут в разное время на разных машинах, поодиночке пройдут ковровую дорожку, согласно приглашениям займут свои места в разных рядах, но традиционно станцуют вдвоем на афтерпати. Такая скрытность порой создавала лишние заботы, но при всех возможных неудобствах и хлопотах дарила главное — спокойствие. Об их романе не судачили в СМИ, в их отношения не просачивался яд чужих неоднозначных мнений, Том и Норин были сосредоточены только друг на друге, не потревоженные посторонними взглядами. Джойс была счастлива вот уже пятый месяц кряду.
Она улыбнулась себе под нос и увидела, что Том и Кеннет Брана закончили обсуждение, захлопнули книгу, и, оглянувшись и заметив Норин притаившейся у двери, одновременно помахали ей руками.
— А, самый удивительный и юный Гамлет, которого мне доводилось встречать! — окликнул её режиссёр. — Проходите к нам. Что же Вы жмётесь там в тени, Норин?
Джойс хохотнула. Историю о своём участии в школьной постановке Шекспира она рассказывала Бране три долгих года назад на вечеринке после БАФТА и до сегодня больше ни разу не встречала Кеннета, а он всё помнил.
